— Валентина Сергеевна! Да вы посмотрите, что творится! — Зинаида Петровна, соседка с первого этажа, выскочила прямо на лестничную площадку, придерживая дверь ногой. — К вам курьер! С коробищей! И шары, и пакет… Ой, да у вас дети — золото. Такой сюрприз маме!
Валентина Сергеевна на секунду застыла у перил. Пальцы всё ещё щипало от пакета с мукой — утром затеяла пироги, как всегда “для себя”, чтобы не думать.
— Курьер? — переспросила она, поправляя на голове платок. — Ко мне?
— К вам-к вам! — Зинаида уже улыбалась во всю ширину лица. — И торт такой… как в кино. Я на коробку посмотрела — и сразу диабет вспомнила. Красивущий! И записочка, наверное. Ваши-то молодцы… не забыли!
Снизу послышались шаги, шуршание упаковки и бодрое:
— Добрый день! Доставка. Это… Валентина Сергеевна?
— Я, — выдохнула она.
Курьер протянул коробку, шарики, пакет с логотипом кондитерской и маленький белый конверт.
— Хорошего праздника, — сказал он и убежал вниз.
Валентина с конвертом осталась в руках, а Зинаида Петровна всё не унималась:
— Ой, да у вас сегодня что — юбилей? Пятьдесят пять? Шестьдесят? Вы не говорили! А дети как организовали!
Валентина посмотрела на конверт. На нём аккуратно: “Маме”. Почерк Кирилла. Младшего.
— Шестьдесят два, — тихо сказала она.
— Да вы что! — ахнула соседка. — И такая молодая. Вот что значит — дети заботятся! Слушайте, а муж ваш… ну, тот… тоже придёт? А то я вчера видела у подъезда машину, стоял мужчина… с букетом. Не ваш ли?
Слово “муж” стукнуло по виску, как ложка по пустой кастрюле. Валентина даже не сразу нашла голос.
— Не мой, — сказала она ровно. — У меня давно нет мужа.
Зинаида смутилась, но тут же быстро нашла, чем прикрыть неловкость:
— Ну и правильно. Зато дети есть. Пойдёте открывать? Я бы на вашем месте… ой, я бы плакала от счастья!
Валентина поднялась к себе. Дверь скрипнула, как обычно. В квартире пахло дрожжами и картошкой. На кухне на табурете лежала её старая синяя скатерть — та самая, “праздничная”, ещё из девяностых. Она держала конверт над столом, будто он мог взорваться.
Открыла.
“Мамочка! Сегодня в 18:00 будь дома, не уходи никуда. Это важно. Мы тебя любим. Твои мальчики”.
Валентина прочитала дважды. Потом третий раз. И почувствовала странное: не радость — тревогу. Как будто в записке было спрятано что-то ещё, между строчек.
Она поставила торт в холодильник, шары привязала к стулу, начала машинально протирать стол — хотя он и так блестел. Руки работали, а внутри всё поднималось: память, ожидание, страх.
“Мы тебя любим”.
Почему так внезапно? Почему “важно”?
В 17:40 в дверь позвонили.
— Мам! — в прихожую ввалился Денис, средний, в куртке, с пакетами. — Не открывай никому! Мы сейчас всё… О, ты уже дома, отлично.
За ним — Кирилл с коробкой салатов и двумя бутылками лимонада, как будто они снова маленькие и собираются “праздник” делать из того, что можно купить по скидке.
А потом появился Гена, старший. Уверенный, высокий, с какой-то слишком собранной улыбкой.
— Мам, с днём рождения, — сказал он и обнял её так, как обнимают осторожно: “не помни, не плачь”.
Валентина тоже обняла. И сразу почувствовала: что-то не так.
— Вы чего так рано? — спросила она. — И что это за… коробки?
— Мам, сюрприз! — Кирилл поставил пакеты на стол. — Ничего не спрашивай, ладно? Просто… доверься.
— Я и так вам доверяюсь, — тихо сказала Валентина.
Денис поднял на неё глаза.
— Мам… — он почесал затылок. — Ты не сердись сегодня, хорошо? Просто… будет разговор.
Валентина остановилась. Сердце стукнуло.
— Какой разговор?
Гена быстро перехватил:
— Нормальный. Семейный. Ничего страшного. Мы просто хотим… чтобы всё было правильно.
“Правильно” — слово, от которого у неё всегда холодели пальцы. Так Виктор говорил, когда уходил: “так правильно”.
— Ребята, — Валентина посмотрела на них по очереди, — только не делайте из моего дня рождения суд.
Кирилл улыбнулся слишком широко:
— Мам, да какой суд… Мы же праздник.
И тут в дверь снова позвонили.
Коротко, уверенно.
Валентина не успела даже шаг сделать — Гена уже оказался у двери, как будто ждал именно этого звонка.
— Гена? — Валентина резко. — Кого вы ждёте?
Гена не обернулся:
— Мам…
Он открыл.
В прихожую вошёл мужчина с букетом светлых роз. Пальто дорогое, ботинки чистые, лицо… знакомое до боли.
Виктор.
Валентина не почувствовала, как рука сама сжалась на краю столешницы.
— Валя… — сказал он и на секунду улыбнулся. — С днём рождения.
Кирилл пробормотал:
— Мам, мы… мы хотели как лучше…
Денис сделал шаг вперёд:
— Мама, послушай. Он… он попросил… Он сказал, что хочет поговорить, извиниться. Мы подумали… ну… ты же всегда…
— Я всегда что? — Валентина не повысила голос. От этого было ещё страшнее. — Всегда терпела?
Гена вздохнул:
— Мам, мы взрослые. Мы хотим, чтобы у нас… у всех… было нормально. Чтобы ты перестала носить это внутри.
Виктор протянул букет, как щит.
— Валя, я понимаю, ты… — начал он.
— Не называй меня так, — сказала она. — И букет оставь себе.
Тишина повисла густая, как тесто.
— Мам… — Кирилл жалобно. — Ну пожалуйста. Один вечер. Ради нас.
Валентина посмотрела на сыновей. Трое взрослых мужчин. Трое её мальчиков. Её жизнь.
И вдруг — как вспышка.
Двадцать три года назад.
Она тогда тоже накрывала стол. Кириллу — десять, Денису — двенадцать, Гене — пятнадцать. На скатерти стояла миска оливье, салат “из того, что было”, и торт, который она пекла ночью, потому что денег на магазинный не было. И Виктор тогда тоже пришёл “на минутку”.
Вошёл, не снимая куртки, с запахом дорогого табака. Поставил на табурет пакет.
— Валя, я заберу вещи, — сказал он как про погоду. — И документы. Мне надо. Я женюсь.
— Сегодня? — тогда у неё даже воздуха не хватило.
— Да какая разница, — раздражённо бросил он. — Я же не могу всю жизнь… Ты сама понимаешь.
Дети сидели на кухне, притихшие. Гена тогда стиснул вилку так, что побелели пальцы.
— Пап, — сказал Денис. — А торт?
Виктор посмотрел на торт, будто это было что-то лишнее.
— Ешьте, — сказал и ушёл.
А Валентина потом мыла посуду, а слёзы падали в пену. И чтобы дети не слышали, она включала воду сильнее.
— Мам, — голос Гены вернул её в кухню. — Мы же не хотим, чтобы ты…
— Чтобы я что? — перебила Валентина. — Чтобы я снова сидела за этим столом и делала вид, что “ничего”? Чтобы у вас был красивый кадр: “мама простила”?
Виктор стоял с букетом, как школьник с двойкой. Но глаза у него были не виноватые. Уставшие — да. Нетерпеливые — тоже.
— Валя… — снова он.
— Валентина Сергеевна, — поправила она. — Если уж пришли в гости, будьте вежливы.
Кирилл нервно засмеялся:
— Мам, ну…
— Садись, — сказал Гена Виктору. — Давайте нормально.
Виктор прошёл на кухню. Сел. Как хозяин.
И Валентина вдруг увидела: на руке у него часы. Те самые, дорогие. Раньше у него никогда не было денег “на алименты”, но на часы — были.
— Мам, — Денис осторожно. — Он хочет… поговорить. Он сказал, что… что тебе тяжело одной. И что он… готов…
Виктор положил букет на стол, будто ставил печать.
— Я многое понял, — начал он. — Годы… они учат.
Валентина молча достала чашки. Поставила четыре. Пятую не поставила. Это было важно.
— Я хочу исправить, — продолжал Виктор. — Хочу, чтобы вы… чтобы мы… были семьёй. Чтобы всё было правильно. У тебя юбилей, Валя… Валентина Сергеевна.
Гена быстро подхватил:
— Мам, просто выслушай.
Валентина посмотрела на часы. Без пятнадцати шесть. Гости ещё не пришли. Она не приглашала никого. Значит, приглашали они.
— Хорошо, — сказала она. — Говори.
Виктор оживился.
— У меня сейчас сложный период, — начал он и чуть наклонился вперёд. — Ты знаешь, времена… бизнес… не как раньше. А тут… ситуация. Мне нужно решить один вопрос. Формальность.
Валентина не моргнула.
— Формальность, — повторила она.
Виктор достал из внутреннего кармана папку. Аккуратную. Новенькую. Положил на край стола, как будто это кусок торта.
— Мне нужно, чтобы ты подписала отказ от претензий по старым долгам, — сказал он почти буднично. — И ещё… поручительство. На небольшую сумму. Просто чтобы банк…
— Что? — у Кирилла рот приоткрылся.
— Подожди, — Виктор поднял ладонь. — Я объясню. Это для дела. Я поднимусь, и я всем помогу. Вам, маме… всем. Это инвестиция в семью.
Денис побледнел.
— Пап… ты серьёзно? Ты пришёл на мамин день рождения за подписью?
Виктор быстро сменил тон:
— Денис, не драматизируй. Я пришёл, потому что… я хочу наладить. Но вы же понимаете, жизнь… устроена так…
— Жизнь устроена так, — тихо сказала Валентина, — что люди сначала живут, потом платят. А не наоборот.
Гена нахмурился:
— Пап, ну… ты же говорил… что хочешь извиниться.
— Я и извиняюсь, — раздражение просочилось в голос Виктора. — Я же пришёл! Я же признаю ошибки. Но вы хотите, чтобы я на коленях? На кухне?
Валентина вдруг улыбнулась. Не тепло — как режут нитку.
— А ты можешь? — спросила она. — На коленях? Хоть раз?
Виктор отвёл взгляд.
— Мам, — Кирилл торопливо, — может, мы это… потом. Не сегодня. Праздник же…
Но Валентина уже поднялась. И пошла в комнату.
Сыновья переглянулись, как мальчишки, пойманные на чужой проделке.
— Мам, куда ты? — Денис встал.
— Сейчас, — ответила она.
В комнате, в шкафу, на верхней полке, стояла старая коробка из-под обуви. Она открывала её редко. Там лежали: старые квитанции, письма, справки, и — пара детских ботинок. Гены. Кожа на носках была стёрта до белых ниток.
Она взяла ботинки, папку с квитанциями и вернулась на кухню.
— Вот, — сказала она и положила ботинки на стол рядом с папкой Виктора.
Кирилл вздрогнул.
— Мам…
— Пап, — Валентина посмотрела на Виктора, — помнишь эти ботинки?
Виктор слегка поморщился, будто от запаха.
— Это… что за цирк?
— Это не цирк, — сказала она. — Это твоя семья. Вот она. В коже и крови.
Денис тихо выдохнул:
— Это… мои были? Или…
— Гены, — ответила Валентина. — Он в них ходил в школу. Потому что денег на новые не было. Ты, Виктор, тогда официально устроился дворником — чтобы платить алименты “по закону”. А на фабрике получал в конверте.
Гена резко повернулся к отцу:
— Это правда?
Виктор раздражённо отмахнулся:
— Да что вы начинаете? Было и прошло.
— Было и прошло, — повторила Валентина, доставая квитанции. — Вот квитанции за операции. Вот справка о долге по алиментам. Вот письма, которые ты не забирал с почты, потому что “не хотел видеть”.
Она положила на стол старую бумагу — жёлтую, с печатями.
— Это исполнительный лист, — сказала она. — Я тогда его не довела до конца. Потому что ты приходил и говорил: “Валя, ну ты же не такая. Не порть детям отца”.
Кирилл закрыл лицо рукой:
— Господи…
— А теперь ты пришёл с “поручительством”, — продолжала Валентина. — Ты даже не извинился. Ты просто пришёл за подписью.
Виктор почувствовал, что теряет контроль, и поднял голос:
— Да что ты из себя святую строишь? Я вас породил! Вы без меня бы…
— Без тебя мы и были, — тихо сказал Денис. — Всегда.
Виктор повернулся к нему, глаза стали острыми:
— А ты кому обязан, что у тебя фамилия моя? Что ты вообще…
— Остановись, — сказал Гена. Голос у него был низкий. Опасный. — Ты сейчас на мамин день рождения пришёл и опять её унижаешь.
Виктор быстро сменил тактику, стал мягче:
— Гена, сынок, ты же умный. Ты понимаешь: банк — это не шутки. Мне нужна подпись. А я потом… я потом всё верну. Я же ваш отец.
Валентина села. Руки у неё дрожали, но голос был ровным.
— Слушайте, — сказала она сыновьям. — Вы хотели “семейный разговор”? Вот он. Теперь вы решайте. Я не буду кричать. Я устала.
Кирилл посмотрел на отца так, будто впервые его увидел.
— Пап… ты правда думал, что это нормально?
— Кирилл, — Виктор раздражённо, — не начинай морали. Ты молодой. Ты не понимаешь, как…
— Как использовать людей? — неожиданно спокойно спросил Кирилл. — Я понимаю. Я видел, как мама работала на двух работах. Как она ночью шила. Как она падала на диван и засыпала в одежде. Я видел. Я просто… не хотел помнить.
Денис взял папку Виктора, поднял, перелистнул.
— Поручительство, — прочитал он. — И “отказ от претензий”. Пап, ты хочешь, чтобы мама подписала, что ты никому ничего не должен?
Виктор резко:
— Я никому не должен! Это всё… формальности. Юристы. Так надо.
— Так надо, — повторил Гена и вдруг улыбнулся — точно так же холодно, как мать минуту назад. — А маме тогда “так надо” было, да? В девяностые? Когда у нас была чечевица и один батон на троих?
Виктор вспыхнул:
— Хватит ныть! Все так жили!
— Все так жили, — сказал Денис, — но не все строили “новую жизнь” за чужой счёт.
Снаружи снова позвонили. На этот раз длинно, нетерпеливо. Гости.
— Ой, — Кирилл растерянно. — Это, наверное, тётя Лида с работы мамы… Мы… мы позвали… чтобы ей было не одиноко.
Валентина закрыла глаза. Её день рождения действительно превращался в суд. Только теперь у неё было право.
Гена подошёл к двери, впустил двух женщин с салатом и пакетом фруктов.
— Ой, Валюша! — радостно. — С днём рождения! А это… — тётя Лида замялась, увидев Виктора. — Виктор?
Виктор тут же натянул улыбку:
— Лида… привет. Вот, пришёл поздравить.
Валентина поднялась.
— Лида, — спокойно сказала она, — проходи. Только мы тут выясняем одну вещь. Виктор пришёл не поздравить. Виктор пришёл, чтобы я подписала бумагу и взяла на себя его долги.
Тётя Лида застыла с пакетом в руках.
— Виктор… — выдохнула она. — Ты что, совсем?
Виктор резко встал, стул скрипнул:
— Валентина, ты что делаешь? Зачем при людях?
— А зачем ты при людях мне приносил “забрать вещи”, когда детям торт резали? — спросила она тихо.
Слова повисли. Тётя Лида медленно поставила пакет на стол.
— Господи… — прошептала она. — Валя…
Виктор понял, что проигрывает. И пошёл ва-банк:
— Я вам всем потом помогу! — сказал он громко. — Я поднимусь! У меня проект! Мне нужно немного поддержки! Разве семья не для этого?
Кирилл вдруг шагнул к нему и взял папку.
— Нет, пап, — сказал он. — Семья — это когда ты приходишь не за подписью. Не за деньгами. Не за удобством.
Он разорвал лист поручительства пополам. Потом ещё раз. Бумага треснула громко, как хлопок.
Валентина вздрогнула. Не от страха — от того, что внутри что-то отпустило.
Виктор побледнел:
— Ты что творишь?!
— Я? — Кирилл поднял глаза. — Я прекращаю это. И знаешь что… — он положил разорванное на стол. — Если тебе нужны деньги — иди и честно решай. Но через маму — никогда.
Денис открыл дверь в прихожую.
— Пап, — сказал он тихо, — уходи.
— Вы… вы все против меня? — Виктор огляделся, и его голос стал сиплым. — Я же…
— Ты не отец, когда тебе удобно, — сказал Гена. — Ты или отец всегда — или никто.
Виктор стоял секунду, потом схватил букет.
— Ну и живите, — бросил он, и глаза его вдруг стали злые. — Потом не приходите, когда мне станет хорошо!
— Мы и не приходили, — ответила Валентина. — Это ты приходишь. Когда тебе надо.
Денис открыл дверь шире.
Виктор вышел. Дверь закрылась. И тишина стала другой — не тяжёлой, а чистой.
Через десять минут на кухне уже стояли тарелки. Тётя Лида обнимала Валентину, то и дело шепча: “Прости… я не знала…”.
Кирилл ковырял вилкой салат и не поднимал глаз.
— Мам, — наконец сказал он, — прости нас. Мы… мы хотели красивый праздник. Хотели, чтобы у тебя было… “закрытие”. А сделали больно.
Валентина поправила скатерть. Ту самую синюю.
— Вы хотели, чтобы мне было легче, — сказала она. — Я знаю. Но легче мне не от “примирения”. Легче — когда меня не ставят перед фактом.
Гена взял её руку.
— Мы думали, что ты… — он запнулся. — Что ты сильная, и выдержишь.
— Я сильная не потому, что выдерживаю, — спокойно сказала Валентина. — А потому, что умею сказать “нет”.
Денис вдруг засмеялся — нервно, но уже по-доброму:
— Мам, давай сделаем по-другому. Без “правильно”. Как ты хочешь.
Валентина посмотрела на них: трое взрослых, виноватых, живых.
И впервые за долгое время улыбнулась так, чтобы было видно: не защита, а тепло.
— Я хочу пироги, — сказала она. — С грибами и картошкой. И чай. И чтобы вы ели и молчали пять минут. Можете?
Кирилл фыркнул:
— Это пытка.
— Это дисциплина, — строго сказал Гена, и они все трое улыбнулись.
Валентина поставила чайник. Он был старый, эмалированный, с маленьким сколом. Она берегла его так же, как скатерть: не потому, что “жалко”, а потому что это было её — выстоявшее.
А в подъезде, на третьем этаже, Виктор стоял с букетом и ощущением, что его выкинули не из квартиры — из собственной легенды.
Он набрал номер.
— Алло, — ответил женский голос. — Ну что?
— Они… — Виктор сглотнул. — Они не подписали. Эта… Валентина устроила спектакль.
— Какой ещё спектакль? — голос стал жёстким. — Виктор, мне завтра платить за аренду. Ты обещал.
— Я решу, — огрызнулся он и сбросил вызов.
Он посмотрел на букет. Цветы были красивые. Только теперь они казались нелепыми: как реквизит в спектакле, где его роль больше никому не нужна.
Виктор медленно спустился вниз, вышел на улицу. Поставил букет на лавочку у подъезда — будто оставлял взятку, которую не приняли.
И пошёл, сутулясь, туда, где его ждали долги, “проекты” и пустые разговоры.
А наверху, в тёплой кухне, Валентина разрезала пироги. Сыновья ели и молчали ровно пять минут — как договорились.
И это было её лучший подарок за много лет.