Трофиму шел восьмидесятый год, хотя сам он давно перестал считать зимы. Календари в его мире давно потеряли смысл, их сменила сама плоть жизни, дышащая, изменчивая и честная. Для него время измерялось не бездушными цифрами на бумаге, а глубиной снежного покрова, что к январю прогибал могучие лапы старых елей до самого наста; густотой тягучего предрассветного тумана над рекой, напоминающего парное молоко, только что выдоенное в ведро; и тем, как высоко поднимается резной папоротник к середине лета, надежно скрывая в своих малахитовых зарослях дрожащих от первой прохлады молодых оленят.
Его избушка, срубленная еще отцом из мореной лиственницы, казалась не постройкой, а естественным продолжением скалистого берега — будто сама тайга вырастила её здесь, укрыв от ветров. За долгие десятилетия бревна потемнели, впитали в себя тысячи рассветов и закатов, напитались янтарной смолой и стали твердыми, как железо, — топор отскакивал от них со звонким, почти музыкальным звуком. Дом стоял на самом краю обитаемого мира — там, где обрывались, зарастая мхом, последние, едва приметные человеческие тропы, и начиналась великая, безмолвная тишина. Тишина, в которой чуткое ухо могло различить шепот самой земли.
Дед Трофим был под стать своему жилищу: человеком крепким, кряжистым, как старый корень кедра, ушедший глубоко в вечную мерзлоту. Кожа его, дубленая злыми северными ветрами и лютыми сорокаградусными морозами, напоминала кору векового дуба — вся в глубоких, извилистых бороздах-морщинах. В каждой такой морщине таилась память: здесь — о лютой голодной зиме пятьдесят третьего, здесь — о схватке с шатуном, а здесь — о той весне, когда ушла жена. Его руки, узловатые, перевитые жилами, привыкли к тяжести колуна и упругости весла, но при этом сохранили удивительную чуткость — они могли бережно, не повредив ни перышка, выпутать перепуганную птицу из силков.
А глаза... Глаза у Трофима были светлые, пронзительные, цвета подтаявшего весеннего льда на Байкале. Они видели в лесу то, мимо чего городской житель прошел бы, даже не замедлив шага. Сломанная травинка рассказывала ему целую историю о том, кто пробежал здесь час назад — заяц, лиса или осторожная рысь. Особый, влажный блеск на прибрежном камне безошибочно предвещал скорую перемену погоды, вернее любого барометра.
Он жил по неписаным законам предков, которые не нуждались в гербовой бумаге и печатях. Эти суровые, но справедливые законы гласили: «Бери у леса ровно столько, сколько нужно, чтобы прожить этот день, и ни капли больше. Лес — не бездонная кладовая и не магазин. Он — живое, дышащее Существо, которое может щедро накормить, как мать, а может и жестоко покарать, как строгий судья».
В это утро тайга была особенно, неестественно тихой, словно затаив дыхание перед чем-то грандиозным и пугающим. Трофим вышел на скрипучее крыльцо, поправляя на плечах старый жилет из овчины. Мех местами вытерся до кожи, но все еще надежно хранил живое тепло.
Старик глубоко вдохнул. Воздух был настолько чистым и плотным, что от него с непривычки могла закружиться голова. Он пах перепревшей хвоей, сырым, холодным мхом, горьковатой осиновой корой и чем-то неуловимым, древним, доисторическим — так пахнет земля в тот редкий миг, когда она готовится приоткрыть свою сокровенную тайну тому, кто действительно готов слушать.
— Опять ты здесь, — негромко, почти одними губами произнес Трофим, прищурившись и глядя в сторону дрожащего сизого марева над Дальним болотом.
Там, среди колоннады вековых елей, чьи тяжелые лапы, обвешанные лишайником, свисали до самой земли, на мгновение мелькнуло призрачное белое пятно. Это был не первый снег, который еще только собирался укрыть землю в это предзимье. И не клочок утреннего тумана, запутавшийся в ветвях.
Это был Он. Белый Лось.
Местные эвенки, народ скрытный и немногословный, изредка заходившие на дальний кордон Трофима за солью, спичками или патронами, никогда не называли этого зверя просто лосем. Они понижали голос и шептали: «Дух Тайги», «Белый Сонный Хозяин» или «Тот, кто держит небо на рогах».
Старики в поселках, сидя у жарких печей, рассказывали молодежи, что этот зверь — ровесник самих Уральских гор. Говорили, что он не щиплет земную траву и не пьет воду из мутных ручьев, а питается чистым лунным светом в полнолуние и слизывает звездную пыль с верхушек кедров.
Суеверия? Сказки для детей, чтобы те не бегали далеко в лес? Для тех, кто живет в городах из бетона, стекла и стали, где ночь никогда не бывает черной из-за фонарей, — возможно. Но Трофим знал другое. Он знал, что мир вокруг Белого Лося искривлялся. Когда этот зверь выходил к людям, птицы смолкали на лету, ветер переставал качать ветки, а хищники — волки и медведи — поджимали хвосты и беззвучно уходили в самую густую тень, признавая высшую власть.
Предания предупреждали: кто поднимет на него руку, тот не просто лишится охотничьей удачи навсегда. Тот потеряет свою «искру» — ту самую невидимую, тонкую золотую нить, что связывает человека с жизнью, с радостью, с самой судьбой. Человек после такой встречи становился пустым сосудом, ходячей оболочкой, живым мертвецом, чьи глаза больше никогда не увидят красоты мира, а еда потеряет вкус.
Трофим видел Лося всего дважды за свою долгую, как река, жизнь. В первый раз это случилось в далекой, звенящей юности, в ту самую ночь, когда в районной больнице, за сотни километров отсюда, в муках рождалась его дочь. Он не мог быть рядом с женой, застигнутый бураном, и молился лесу. Тогда зверь просто стоял на другом берегу ручья, сверкая в синих сумерках, как огромная, живая жемчужина, выпавшая из короны неведомого бога. Он посмотрел на Трофима, и буран стих. А наутро пришла весть, что и дочь, и жена живы.
Во второй раз — сегодня. И сердце старика тревожно сжалось, пропустив удар, как старые ходики. Тайга словно замерла в ожидании грозы, хотя небо над головой было абсолютно ясным, высоким и прозрачным, как ледяная ключевая вода.
Хрустальную тишину, которая, казалось, строилась здесь веками, по кирпичику, по звуку, внезапно и грубо разорвал яростный, захлебывающийся рев форсированных моторов.
Звук был чуждым, тяжелым, он вспарывал мирный ропот леса, шелест хвои и треск сухих веток, как тупой, зазубренный нож вспарывает тонкую, драгоценную шелковую ткань. Земля мелко задрожала.
На поляну перед кордоном, безжалостно ломая бамперами молодой подлесок и давя кусты брусники, ворвались огромные машины. Колеса их были выше человеческого роста, с глубоким, агрессивным протектором, созданным рвать почву. Это были специально подготовленные вездеходы, похожие на боевых жуков, обвешанные лебедками, дополнительными люстрами прожекторов, антеннами и блестящим хромированным металлом. Они остановились полукругом, выбрасывая в чистейший, девственный воздух клубы едкого сизого дыма, от которого мгновенно запершило в горле, а на глазах выступили слезы. Запах несгоревшей солярки убил аромат хвои.
Из головной машины, вальяжно, по-хозяйски спрыгнув на мягкий мох, вышел человек.
Его звали Аркадий. Ему было около сорока, но выглядел он так, будто жизнь его изрядно потрепала, несмотря на внешний лоск. На нем был новенький, с иголочки, камуфляж известного западного бренда, который стоил целое состояние, но пах он не костром, дымом и лесом, а складом, дорогим бутиком и синтетикой.
В руках Аркадий сжимал карабин с мощной оптикой — вещь настолько дорогую и смертоносную, что её стоимость, вероятно, превышала цену всей избушки Трофима вместе с его лодкой, старым снегоходом и запасами провизии на десять лет вперед.
— Ну, здорово, дед! — громко, слишком громко для этого места, где каждый звук имеет сакральное значение, провозгласил Аркадий. Его голос, привыкший перекрикивать офисный гул и шум ресторанов, ударился о стены леса и вернулся неприятным, дребезжащим эхом. — Говорят, ты тут главный по зверю? Местный царь и бог? Нам нужен проводник. И мы готовы платить столько, сколько ты за всю жизнь не видел.
Трофим стоял на крыльце, неподвижный, как каменное изваяние. Ветер шевелил его седую бороду. Он смотрел на пришельца и своими ледяными глазами видел не человека. Он видел сложную, хрупкую конструкцию из непомерных амбиций, смертельной скуки, пресыщенности и жажды обладания тем, что нельзя купить.
Аркадию не нужно было мясо, чтобы прокормить семью в голодную зиму — он ел в лучших ресторанах столицы. Ему не нужна была теплая шкура, чтобы сшить унты и согреться в мороз. Ему нужен был только трофей. Фотография. Голова великого существа на стене над камином, чтобы, попивая коллекционный коньяк, рассказывать равнодушным гостям о своей мифической, купленной «победе» над дикой природой.
— Уходи, Аркадий, — негромко, но веско сказал Трофим, глядя прямо в переносицу охотнику. — Не за тем ты пришел. Здесь нет того, что ты ищешь. Тайга — не супермаркет, и удача здесь не продается, даже за очень большие деньги.
— Да ладно тебе, старик! Не ломайся, цену не набивай, — Аркадий криво усмехнулся, обнажив неестественно белые зубы, и небрежно вытащил из кармана увесистую пачку пятитысячных купюр, перетянутую аптечной резинкой. — Вот. Это только аванс. За два дня работы. Просто покажешь, где Белый ходит, выведешь на дистанцию выстрела. Мы его по тепловизору с квадрокоптера на рассвете засекли, он где-то в квадрате за Черным ручьем крутится. У нас техника такая — мышь не проскочит, не то что лось.
Трофим даже не опустил глаз на деньги. Они казались ему цветными фантиками, мусором, неуместным на фоне вечного величия леса.
— Этот зверь тебя не мясом накормит, а горем напоит до краев, — голос старика стал жестче, в нем зазвучали нотки металла. — Лось этот — не добыча. Он — Хозяин этих мест, Душа тайги. Его само время охраняет. Кто его обидит, тот свой род до седьмого колена проклянет, счастья вовек не видать. Уходи, парень, пока лес тебя еще отпускает. Пока тропа назад открыта, и моторы твои заводятся.
Аркадий лишь снисходительно, с оттенком жалости рассмеялся, отмахнувшись от слов старика, как от назойливого комара.
— Суеверия всё это, дед. Бабушкины сказки для туристов, чтобы экзотики нагнать. Мы в двадцать первом веке живем, очнись! У меня спутниковая навигация, карабин с баллистическим компьютером и команда профи, которые в Африке слонов брали. Мы его и без тебя найдем, просто время терять не хочется, да и грязь месить лишний раз. Бывай, отшельник.
Они ушли. Мощные машины взревели, выплюнув новые облака дыма, и, сминая кусты, оставляя за собой глубокие, черные, кровоточащие шрамы колеи на теле земли, двинулись вглубь тайги. Гул моторов еще долго вибрировал в воздухе, пугая птиц и заставляя белок в ужасе прятаться в дупла.
Трофим стоял на крыльце до тех пор, пока звук не стих окончательно. Он знал: лес не прощает гордыни. Он кожей чувствовал, как меняется атмосферное давление, как сгущаются тени, становясь плотными и хищными. Он не мог допустить, чтобы пролилась священная кровь, потому что это разрушило бы хрупкое равновесие его мира, на котором держалось само небо.
Трофим собрался быстро, по-военному. Движения его были точными, скупыми и отточенными годами. Старая двустволка-тулка, проверенная десятилетиями и сотнями верст, привычно легла на плечо. Стволы её были потерты, но внутри сияли зеркальной чистотой. Он не собирался стрелять в людей — это было бы против его естества, против закона тайги. Но зверю, который видел начало времен, сегодня, как ни странно, была нужна защита слабого человека.
Старик знал короткие тропы. Те, что не отмечены ни на одной карте Генштаба, ни в одном навигаторе. Звериные лазы, русла высохших ручьев, тропы, которые открывались только тем, кто умел ходить бесшумно, как тень, и просить разрешения у леса на каждый шаг.
Тайга менялась на глазах, словно живой организм, реагирующий на вторжение вируса. Солнце еще стояло высоко, но его свет стал странным — тусклым, болезненно-желтым, холодным, словно пропущенным через старое, запыленное бутылочное стекло. Птицы, обычно говорливые и суетливые в этот предвечерний час, замолкли все разом, будто по команде невидимого дирижера. Даже кедровки, вечные сплетницы и скандалистки леса, не подавали голоса, забившись в самую гущу колючей хвои.
Трофим нашел следы группы Аркадия через три часа быстрого, пружинистого хода. И тут он остановился, нахмурившись и касаясь рукой содранной коры на березе, которая «плакала» прозрачным соком.
Следы вездеходов шли по кругу. Огромные протекторы вминали мох, брусничник и грязь в одном и том же месте, слой за слоем, превращая живую землю в грязное, безжизненное месиво. Судя по глубине колей и направлению разворотов, охотники проехали по этой проклятой поляне не меньше пяти-шести раз, упорно возвращаясь к одной и той же поваленной бурей сосне.
— Леший водит, — прошептал Трофим, закрыв глаза и прислушиваясь к лесу. — Запутал тропы, набросил морок на глаза, закрыл горизонт. Играет с ними.
Он пошел дальше, не глядя на компас — стрелка его начала беспорядочно дергаться, вращаясь волчком, словно сойдя с ума от близости магнитной аномалии. Старик ориентировался по запахам, по направлению роста мха на стволах, по движению верхушек деревьев и по тому, как едва приметно клонится трава под невидимыми потоками воздуха.
Воздух стал плотным, густым, как тяжелый кисель или смола. Дышать становилось трудно. Деревья словно придвинулись ближе друг к другу, смыкая свои кроны в неразрывный, темный свод и не пропуская вниз ни единого луча света. Стало темно, сыро и холодно, как на дне глубокого, заброшенного колодца.
Вскоре он услышал голоса. Это не были бравые выкрики победителей или азартные переговоры охотников, предвкушающих добычу. Это были испуганные, сорванные, визгливые, почти детские голоса взрослых мужчин, внезапно осознавших свою полную, абсолютную беспомощность перед лицом бесконечности.
Трофим бесшумно, раздвинув ветки ельника, вышел на поляну.
Картина была удручающей и жалкой.
Огромные, непобедимые вездеходы стояли, беспомощно уткнувшись носами в непроходимую чащу, хотя по всем их навигационным картам здесь должна была быть широкая открытая долина и лесовозная дорога. Электроника — хваленые планшеты, навигаторы, спутниковые телефоны и тепловизоры — просто погасла. Экраны были черны и мертвы. Техника отказалась служить.
Аркадий сидел на подножке ведущей машины, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Его люди в тихой панике пытались оживить рации, щелкали тумблерами, трясли приборы, но из динамиков доносилось лишь мерное, пугающее статическое шипение, временами переходящее в шепот на непонятном, гортанном языке.
— Деревья... они шепчутся, Аркаш, ты слышишь? — бормотал один из помощников, здоровый мужик с посеревшим лицом, исступленно глядя на темную стену леса. — Клянусь, они делают шаг ближе, когда мы отворачиваемся. Они смыкают круг. Мы заперты. Это конец.
Трофим вышел из тени вековой ели спокойно и просто. Но для этих людей его появление было встречено как чудо, как сошествие ангела-спасителя в ад.
Аркадий вскочил, его лицо, еще утром полное надменной спеси и уверенности, теперь было бледным, как полотно, и осунувшимся. Под глазами залегли черные тени. В самих глазах читался первобытный, животный, неосознанный ужас — страх существа, понявшего, что оно больше не вершина пищевой цепи.
— Дед! Трофим! Выведи нас, ради Христа! — закричал он, подбегая, спотыкаясь о коряги, и хватая Трофима за плечо мертвой хваткой утопающего. — Навигация сдохла! Связь пропала! Мы кружим здесь вторые сутки, хотя по моим часам прошло всего три часа! Топливо уходит, а мы не можем найти выход на дорогу! Куда ни поедем — везде бурелом встает стеной!
Трофим аккуратно, но твердо, с неожиданной силой убрал его руку со своего плеча.
— Лес закрылся, Аркадий. Я же предупреждал. Вы пришли сюда не как гости с поклоном, а как захватчики — с войной, с вонючим железом, с убийством в мыслях и алчностью в сердце. Вот он и держит оборону. Тайга чувствует твою цель, она видит твою черноту. Пока железо это проклятое не скинете, пока гордыню свою не смирите и на колени не встанете — она вас не выпустит. Будете здесь кружить, пока в пыль не превратитесь, пока мох ваши кости не укроет.
— Что ты несешь, старик?! Какое железо?! Ты в своем уме?! — вскипел Аркадий, пытаясь на мгновение вернуть себе привычный образ «хозяина жизни», но голос его предательски дрогнул. Он судорожно схватил свой карабин, прижимая его к груди как талисман. — Я за это оружие состояние отдал! В нем технологий больше, чем во всей твоей деревне! Я не оставлю его здесь в болоте гнить! Ты нас выведешь, понял?! Я заплачу...
В этот момент диалог оборвался. Вся тайга, от глубоких корней до самых высоких макушек, содрогнулась.
Это был не просто звук. Это был мощный, низкочастотный трубный рев, вибрация, зародившаяся где-то в самых недрах земли, в её раскаленном магматическом ядре. Звук прошел сквозь тела людей физической волной, заставляя кости вибрировать, внутренности сжиматься, а зубы ныть. У Аркадия из носа потекла тонкая, темная струйка крови. Деревья вокруг поляны начали скрипеть и стонать, их огромные стволы медленно наклонялись к центру, словно в глубоком поклоне перед кем-то невероятно великим и древним.
И тогда Он вышел.
Белый Лось не шел по земле — казалось, он плыл над мхом, не касаясь его копытами и не оставляя следов. Его шкура была не просто белой — она светилась мягким, ровным жемчужным светом, внутренним сиянием, который разгонял сгустившуюся мглу и заставлял тени в панике отступать. Огромные рога, похожие на корону из белого коралла или на застывшие ветвистые молнии, размахом в три метра, казалось, подпирали и царапали само небо.
Зверь остановился всего в десяти шагах от замерших, парализованных страхом людей. От него исходил запах озона, как после сильной грозы, и абсолютной, ледяной чистоты.
Аркадий, движимый последним остатком своего вбитого годами охотничьего инстинкта, или, может быть, безумием отчаяния, попытался поднять карабин. Его пальцы легли на спусковой крючок. Но руки дрожали так сильно, в каком-то спастическом припадке, что дуло описывало немыслимые круги. Он прильнул глазом к суперсовременному оптическому прицелу, надеясь увидеть цель, но тут же отпрянул, вскрикнув, как от ожога, и выронив оружие в грязь.
— Я... я ничего не вижу! — заверещал он. — Там темно! Там бездна! Черная дыра! Она смотрит на меня!
Лось медленно повернул мощную шею и посмотрел прямо на него.
В этот момент для Аркадия перестал существовать окружающий мир. Исчезли вездеходы, исчез ледяной ветер, исчезли перепуганные друзья. В огромных, глубоких, влажных, как бесконечное ночное небо глазах зверя он увидел не отражение леса.
Он увидел себя. Всю свою жизнь, отраженную без прикрас, без фильтров, без самообмана.
Он увидел свою внутреннюю, звенящую пустоту. Свое колоссальное, вселенское одиночество, которое он годами пытался завалить деньгами, дорогими машинами, случайными женщинами, фальшивыми победами. Он увидел, как он мелок перед лицом вечности. Он увидел, как его душа, заваленная хламом ненужных вещей и убитых амбиций, медленно задыхается, чернеет и гаснет, как уголек в воде.
Это было не больно физически. Это было хуже. Это было невыносимо, уничтожающе честно. Это было зеркало, в которое нельзя не смотреть, и от которого нельзя отвернуться.
— Бросай, — тихо, но властно, как удар грома, сказал Трофим, стоя рядом. — Бросай всё, Аркадий. Если хочешь сохранить то человеческое, что в тебе еще, может быть, осталось. Бросай свою войну.
Аркадий задрожал всем телом, слезы текли по его щекам, смешиваясь с грязью и кровью. Со звоном, который показался громовым ударом в этой абсолютной тишине поляны, дорогой карабин шлепнулся в вязкую, чавкающую черную тину болота. Оптика ушла в жижу, приклад скрылся подо мхом.
Вслед за ним, повинуясь какому-то общему порыву очищения, полетели охотничьи ножи дамасской стали, патронташи, бесполезные рации, смартфоны. Люди опускались на колени прямо в грязь, склоняя головы, не в силах выносить сияния и величия этого момента. Они чувствовали себя голыми, беззащитными, лишенными всей своей искусственной брони, но при этом — впервые за многие годы — странно, пронзительно живыми.
Как только последнее «железо» скрылось в трясине, туман, плотным кольцом сжимавший поляну, мгновенно, за секунду рассеялся, будто лопнул пузырь. Солнце, настоящее, теплое, вечернее солнце хлынуло на лес золотым, ослепительным водопадом. Воздух снова стал легким, прозрачным, наполненным ароматами смолы и свободы. Птицы снова запели.
Лось медленно, с королевским достоинством повернул голову к Трофиму. Старик снял шапку и склонил седую голову в глубоком почтении, чувствуя, как тепло разливается по его груди. Зверь едва заметно кивнул — как старому доброму другу, как верному хранителю границы — и просто сделал шаг в сторону солнца. Он не ушел, он растаял в столбе света, оставив после себя лишь легкое, едва заметное дрожание воздуха и чувство бесконечного покоя.
Обратный путь прошел в полном, тяжелом, осмысленном молчании.
Группа бывших охотников шла гуськом за Трофимом по едва приметной тропе, которая теперь была видна ясно, как шоссе. Это были уже не те самоуверенные завоеватели, которые приехали утром на мощных машинах. Они шли понурые, испачканные в болотной грязи, лишенные своих статусных игрушек, продрогшие. Но в их глазах, если присмотреться, появилось что-то совершенно новое — хрупкий проблеск осознания. Искра, которую они едва не потеряли навсегда, теперь робко тлела на дне зрачков.
Когда они наконец вышли к кордону, к спасительному дыму из трубы избушки, Аркадий долго сидел в кабине своего джипа, положив руки на руль и не решаясь завести мотор. Он смотрел на свои ладони — руки, которые больше никогда, ни за какие деньги не захотят держать оружие. Затем он медленно вышел, подошел к Трофиму, стоявшему на крыльце и курившему трубку, и снова протянул ту самую пачку денег. Теперь этот жест был другим — не покупкой, а мольбой.
— Возьми, Трофим. Пожалуйста. Это не плата. Я понимаю... Просто... на нужды леса. На кормушки для зверей зимой, на лекарства... на что угодно. Может, заповеднику нужно? Пожалуйста, возьми. Мне нужно знать, что я хоть что-то исправил.
Трофим мягко улыбнулся в усы, покачал головой и аккуратно своей мозолистой рукой отодвинул ладонь с деньгами.
— Мне это не нужно, сынок. У меня все есть. И лесу твое бумажное золото ни к чему, у него свои сокровища есть, которые в банке не спрячешь. Ты лучше, как в город вернешься, пойди в старую церковь. Купи самых простых восковых свечек. Поставь их за то, что тебе душу живой оставили и дали этот второй шанс. Не каждому так везет — заглянуть в глаза Вечности и остаться собой. Ступай с миром.
Аркадий молча кивнул, проглотив ком в горле, сел в машину и медленно тронулся. На этот раз моторы его кавалькады не ревели так хищно и агрессивно — они работали ровно, тихо, словно извиняясь перед вечной тишиной тайги за свое вторжение.
Прошло полгода. Наступила суровая, настоящая северная зима.
Тайга укрылась пушистым, искрящимся белым одеялом толщиной в метр, и мир стал удивительно чистым, звенящим от мороза, похожим на хрустальный замок. Трофим, как и всегда, обходил свои владения на широких охотничьих лыжах, подкармливая птиц зерном и проверяя солонцы для лосей.
Вернувшись однажды домой, он обнаружил на крыльце небольшую посылку, которую, видимо, завез попутный почтовый вездеход из далекого райцентра.
Внутри не было денег. Там лежала плотная папка с официальными документами с гербовыми печатями — подтверждение крупного, очень крупного анонимного благотворительного взноса в Федеральный фонд защиты девственных северных лесов. На эти деньги можно было оснастить охрану на годы вперед.
И маленькая, написанная от руки на простом листке бумаги записка:
«Трофим,
Спасибо тебе за ту страшную правду. Я больше не охочусь. Совсем. Я продал всё оружие. Я купил лучшую фотокамеру в мире, провел в лесах Карелии три месяца, но так и не смог запечатлеть то, что видел тогда на поляне. Наверное, это и к лучшему — такие вещи должны оставаться только в сердце, а не на пленке. Теперь я просто смотрю. Я учусь дышать вместе с лесом, как ты учил. Береги себя, Хранитель.
Аркадий».
Трофим тепло улыбнулся, и эта улыбка разгладила суровые морщины на его лице, сделав его моложе на десять лет. Он подошел к старому могучему кедру возле избы и бережно повесил на него новый, искусно вырезанный скворечник, который мастерил долгими зимними вечерами при свете керосиновой лампы.
Жизнь продолжалась, обновленная, очищенная и правильная.
Где-то далеко, на заснеженном склоне горы, среди алмазно искрящихся сугробов, на мгновение мелькнула величественная белая тень с короной на голове.
Лес был спокоен и светел.
Трофим знал: теперь он не один в своем вечном дозоре. На одно доброе, проснувшееся сердце в этом огромном, жестоком мире стало больше, а значит — у его любимой тайги всё-таки есть будущее.