Толь усердствует бабочка, то ли безделием коротает и без того краткую жизнь свою, только перелетает с цветка на травинку, с травинки на кустик, с кустика на цветок без видимого проку, без того, чтобы измараться в пыльце, либо обмакнуть кисть хоботка в густой, последний, поздний сахаристый цветочный сок. И всё невзирая, что шмели неустанно гнут головы бутонов к земле, что пчёлы обступают накрытые цветочные столы, сдвигают хрустальные, невидимые от того кубки с нектаром. Гудение сих пчёл подобно суете в летних кофейнях на бульваре. Кавалеры, сачками приподнятых в приветствии шляп, ловят последнюю летнюю седьмицу, девицы и дамы, сохраняя приличную бледность, веерами отгораживаются от зноя, что давно уж небрежен, беспечен и отступился сам. Заодно с припёкой, гонят дамы от себя вновь принявшихся за своё комаров с мухами, что готовы возложить на алтарь лени собственную жизнь. Единственно, о чём мечтают они - забиться в самую близкую к ним щель, и спать... спать... спать... до весны. Нагреты