Борис швырнул телефон на стол так, что тот проехал до самого края и едва не упал. На экране светилось уведомление о новом заказе — пятом за сегодня.
— Опять твои тряпки?! Лена, сколько можно?!
Я молча сняла с манекена недошитое платье. Шёлк цвета морской волны струился между пальцами — красивая ткань, дорогая. Клиентка заплатила предоплату сорок тысяч.
— Это моя работа, Борь.
— Работа?! — он расхохотался. — Это не работа! Это блажь! Нормальные люди в офисах сидят, зарплату получают. А ты — тряпки кромсаешь!
— Я зарабатываю больше, чем в офисе.
— Копейки! Подачки от баб, которым некуда деньги девать!
Я не стала спорить. Бесполезно. Мы этот разговор вели уже четыре года — с тех пор, как я ушла из бухгалтерии и начала шить на заказ.
Борис тогда тоже кричал. Называл меня сумасшедшей, безответственной, эгоисткой. Говорил, что нормальная жена так не поступает.
Нормальная.
Это его любимое слово.
***
Мне сорок восемь. С Борисом — двадцать три года брака, двое взрослых детей. Сын Димка живёт в Питере, работает программистом. Дочь Алёна — в Москве, замужем, ждёт первенца.
Мы с мужем остались вдвоём в трёхкомнатной квартире на Таганке. Его — родительская, досталась по наследству. Я всегда это помнила. Он — напоминал.
Двадцать лет я работала бухгалтером в разных конторах. Цифры, отчёты, налоговая. Скучно, но стабильно. Борис одобрял — нормальная работа для нормальной женщины.
А потом мне исполнилось сорок четыре, и я вдруг поняла: не хочу так больше. Не хочу просыпаться с мыслью «опять понедельник». Не хочу считать чужие деньги. Хочу — создавать.
Шить я умела с детства. Бабушка научила, потом — курсы, потом — сама, по книгам и роликам. Шила всегда — себе, детям, подругам. Бесплатно, для души.
И вот в сорок четыре я решила: хватит. Уволилась и открыла страницу в соцсетях. «Елена. Платья на заказ».
Первый год был тяжёлым. Заказов мало, денег ещё меньше. Борис ходил с лицом «я же говорил» и при каждом удобном случае напоминал, что я — ненормальная.
На второй год пошло легче. Сработало сарафанное радио — одна клиентка рассказала другой, та — третьей. К концу года у меня было двадцать постоянных заказчиц и очередь на два месяца вперёд.
На третий — я заработала больше, чем когда-либо в бухгалтерии. Почти миллион за год. Не чистыми, конечно — ткани, нитки, фурнитура, доставка. Но всё равно — больше, чем на любой офисной работе.
Борис не верил. Считал, что я преувеличиваю. Или обманываю. Или просто повезло.
— Это временно, — говорил он. — Схлынет мода на твои тряпки, и будешь опять по конторам бегать.
Я не спорила. Шила.
***
Сегодняшняя ссора началась с пустяка.
Я попросила Бориса освободить балкон — там стояли его старые лыжи, велосипед, какие-то коробки. Мне нужно было место для тканей: рулоны уже не помещались в комнате.
— Балкон — мой! — заявил он.
— Борь, ты этими лыжами десять лет не пользовался.
— И что? Это моё! А твои тряпки пусть где хочешь лежат, только не здесь!
— Тогда я сниму помещение. Мастерскую.
— На какие шиши?!
— На свои.
Вот тут он и взорвался.
— Твои?! Какие твои?! Ты живёшь в моей квартире, жрёшь на мои деньги, и ещё права качаешь?!
— Борис, я зарабатываю. Свои деньги. Ты это знаешь.
— Копейки!
— В прошлом месяце — сто двадцать тысяч. Чистыми.
Он замолчал. Потом побагровел.
— Врёшь.
— Могу показать выписку.
— Показывай!
Я достала телефон, открыла банковское приложение. Показала историю операций за месяц. Поступления — сто восемьдесят. Расходы на материалы — шестьдесят. Остаток — сто двадцать.
Борис смотрел на экран и молчал. Желваки ходили под кожей.
— Это... это случайность. Один месяц ничего не значит.
— Хочешь, покажу за год?
— Не хочу!
Он развернулся и вышел из комнаты. Через минуту хлопнула входная дверь.
Я села за машинку. Руки чуть дрожали, но игла шла ровно. Привычка.
***
Вечером Борис вернулся пьяный. Не в стельку — просто навеселе. Видимо, заходил к Серёге, своему другу из гаражного кооператива.
— Лен, — он стоял в дверях мастерской, покачиваясь, — ты прости меня.
— За что?
— Ну... за сегодня. Погорячился.
— Бывает.
— Ты не обижайся. Я же не со зла. Просто... переживаю за тебя.
Я отложила работу. Посмотрела на него.
— Борь, ты переживаешь не за меня. Ты злишься, что я делаю что-то своё. Без твоего разрешения.
— Какое разрешение? О чём ты?
— О том, что двадцать три года ты решал, что нормально, а что — нет. И я соглашалась. А теперь — не соглашаюсь.
Он нахмурился. Хмель как будто слегка выветрился.
— Ты о чём вообще?
— О том, что я хочу снять мастерскую. Отдельное помещение. Для работы.
— Зачем?!
— Затем, что мне тесно. Затем, что у меня заказов на три месяца вперёд. Затем, что я хочу нанять помощницу — одна не справляюсь.
— Помощницу?! Лен, ты совсем...
— Что — совсем?
Он осёкся. Посмотрел на меня долго, непонимающе.
— Ты никогда не была нормальной, — сказал наконец. — Я всегда это знал. Но надеялся, что с возрастом пройдёт.
— Не прошло.
— Вижу.
Он ушёл в спальню. Я осталась в мастерской, среди рулонов ткани и недошитых платьев.
За окном темнело. Фонарь во дворе моргал — жёлтый, тусклый. Знакомый свет. Двадцать три года смотрю на него из этого окна.
Но впервые — без страха.
***
Мастерскую я нашла через две недели. Маленькая комната в полуподвале бизнес-центра — двадцать квадратов, окно под потолком, отдельный вход. Аренда — тридцать тысяч в месяц.
Борис узнал, когда я уже подписала договор.
— Ты без меня решила?
— Да.
— Даже не посоветовалась?
— А ты бы что сказал?
Он замялся.
— Ну... обсудили бы.
— Борь, мы двадцать три года «обсуждаем». Результат — ты говоришь «нет», я соглашаюсь. В этот раз — не буду.
— Ты охренела?
— Возможно. Но мастерская — моя. Оплачиваю из своих денег. К тебе отношения не имеет.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не знаю, что он там увидел. Может, ту Лену, которую знал двадцать три года. А может — другую. Незнакомую.
— Делай что хочешь, — сказал наконец. — Но не жалуйся потом.
— Не буду.
***
Переезд занял выходные. Димка приехал из Питера — помогал таскать коробки. Смотрел на меня с гордостью.
— Мам, ты крутая. Реально.
— Думаешь?
— Знаю. Папа... ну, он такой. Старой закалки. Но ты — молодец, что не сдалась.
— Спасибо, сын.
Он обнял меня — крепко, как в детстве. Я чуть не расплакалась. Сдержалась.
Мастерская получилась уютной. Два манекена, большой раскройный стол, полки с тканями. На стене — зеркало в полный рост и доска с фотографиями моих платьев.
Первый рабочий день в новом месте — и сразу три клиентки. Примерки, обсуждения, замеры. К вечеру голова гудела, но внутри было хорошо. Правильно.
Через месяц наняла помощницу — Катю, выпускницу колледжа. Толковая девочка, руки золотые. Платила ей сорок тысяч, она справлялась с простыми заказами сама.
Через два месяца — вторую. Светлану, опытную швею. Ей — пятьдесят пять, она тоже «ненормальная» — ушла с фабрики ради творчества.
Мы работали втроём и не успевали. Очередь растянулась на четыре месяца.
Борис молчал. Смотрел на меня странно — не то с обидой, не то с удивлением.
***
Разговор случился в мае. Полгода после открытия мастерской.
Борис пришёл домой раньше обычного — бледный, напряжённый.
— Лен, нужно поговорить.
— Что случилось?
Он сел за кухонный стол. Потёр лицо руками.
— Меня увольняют.
Внутри ёкнуло. Борис работал инженером на заводе — двадцать пять лет на одном месте. Стабильность, которой он так гордился.
— Как — увольняют?
— Оптимизация. Отдел сокращают. Мне предложили... ну, либо перевод в другой цех, на конвейер, либо — по соглашению сторон.
— Сколько дают?
— Три оклада. Двести тысяч.
— И что ты решил?
Он поднял на меня глаза. В них было что-то новое — растерянность, страх.
— Не знаю. Мне пятьдесят два, Лен. Кому я нужен?
— Ты хороший инженер.
— Хороших инженеров сейчас как грязи. А молодых — ещё больше. И берут их охотнее.
Я села напротив. Взяла его за руку.
— Борь, мы справимся.
— Как?! На твои копейки?!
Вот оно. Даже сейчас — копейки.
Я встала. Достала из сумки папку — там были распечатки: выписки со счёта, договоры с клиентами, расчёт доходов за полгода.
Положила перед ним.
— Смотри.
Он листал бумаги молча. Лицо менялось — от недоверия к изумлению.
— Это... это твоё?
— Моё.
— Семьсот тысяч чистыми за полгода?
— Да. И это только начало. В следующем году планирую выйти на полтора миллиона.
— Как?!
— Запущу онлайн-курсы по шитью. Уже договорилась с платформой. Плюс готовые выкройки — буду продавать в интернете.
Он смотрел на меня так, будто я заговорила на китайском.
— Лен... почему ты не рассказывала?
— А ты спрашивал?
Молчание. Тяжёлое, давящее.
— Нет, — сказал он наконец. — Не спрашивал.
— Вот именно.
***
Следующие недели были странными.
Борис согласился на соглашение сторон, получил свои двести тысяч. Сидел дома, листал вакансии, ходил на собеседования. Везде — отказ.
Я работала как обычно: заказы, примерки, курсы. Приходила поздно, уходила рано. Мы почти не разговаривали.
Однажды он зашёл в мастерскую — впервые с тех пор, как я её открыла.
— Лен, можно?
— Заходи.
Он огляделся. Потрогал ткани на полках, посмотрел на манекены.
— Красиво у тебя.
— Спасибо.
— Лен... я хотел извиниться.
Я отложила ножницы.
— За что?
— За всё. За «копейки». За «ненормальную». За... за то, что не верил.
— Почему сейчас?
Он помолчал. Потом — тихо:
— Потому что теперь я понимаю, каково это. Когда тебя считают никчёмным. Когда говорят, что ты не нужен.
— На собеседованиях?
— Да. Смотрят как на мусор. «Спасибо, мы вам перезвоним». И не перезванивают.
— Знакомо.
— Да. Теперь — знакомо.
Я встала, подошла к нему.
— Борь, я не держу зла. Но кое-что скажу.
— Говори.
— Ты двадцать три года называл меня ненормальной. За всё — за увлечения, за мечты, за желание жить по-своему. И я терпела. Думала — так надо. Думала — ты же муж, тебе виднее.
— Лен...
— Погоди. А потом поняла: нет. Не виднее. Ты не знаешь, что для меня лучше. Я — знаю. И когда я это поняла — всё изменилось.
— Я был идиотом.
— Да. Был.
— И сейчас?
— Сейчас — не знаю. Посмотрим.
***
Прошёл ещё месяц.
Борис устроился на работу — не инженером, а мастером на производство. Зарплата вдвое меньше прежней, но он не жаловался. Сказал: «Хоть что-то».
Отношения наши изменились. Он больше не критиковал мою работу. Иногда приходил в мастерскую — помогал носить рулоны, чинил полки. Молча, без просьб.
Однажды вечером он сказал:
— Лен, я горжусь тобой.
— Правда?
— Правда. Ты — сильная. Сильнее меня.
— Я не сильнее. Просто упрямая.
— Это одно и то же.
Может, и так. Не знаю.
***
В декабре запустила онлайн-курс. Первый поток — триста человек. Цена — пять тысяч за доступ. Полтора миллиона за две недели.
Борис смотрел на цифры и молчал.
— Лен, — сказал он наконец, — ты гений.
— Нет. Просто делаю то, что люблю.
— Это и есть гениальность.
Я засмеялась. Впервые за долгое время — легко, без горечи.
На Новый год собрались всей семьёй: мы с Борисом, Димка с девушкой, Алёна с мужем и маленьким Костиком — нашим первым внуком.
За столом Борис поднял бокал.
— Хочу тост за Лену. За мою жену. За самую ненормальную женщину, которую я знаю.
Все замерли.
— Ненормальную — потому что не сдалась. Потому что верила в себя, когда никто не верил. Потому что делала своё дело, несмотря ни на что. И теперь... — он запнулся, — ...теперь я понимаю, что нормальность переоценена. Лен, прости меня. И спасибо, что осталась.
Я смотрела на него — на этого мужчину, с которым прожила двадцать три года. Который кричал на меня, не верил, называл сумасшедшей. И который сейчас — впервые — признал, что был неправ.
— Спасибо, Борь.
— За что?
— За то, что научился меняться. Это тоже ненормально.
Он усмехнулся.
— Видимо, заразился от тебя.
Мы чокнулись. Шампанское было сладким, пузырьки щекотали нёбо.
***
Прошёл год.
У меня теперь три курса, своя школа шитья и сеть мастерских — три в Москве, одна в Питере. Штат — двадцать человек. Оборот — за восемь миллионов в год.
Борис работает со мной — ведёт хозяйственную часть. Закупки, ремонт, логистика. Говорит, что наконец нашёл своё место.
Иногда он вспоминает, как кричал на меня: «Ты никогда не была нормальной!»
И я отвечаю:
— Ты был прав. Не была. И не буду.
Потому что нормальность — это делать то, чего от тебя ждут. А счастье — делать то, что любишь.
Даже если весь мир говорит, что ты сумасшедшая.
Особенно — если говорит.
А вы смогли бы простить человека, который годами не верил в вас, — если бы он признал свою ошибку?