Дым в курилке был едкий, въедливый. Кто-то забыл на заляпанном подоконнике с прилипшими окурками почти полную пачку «Примы». На дне своей дорогущей кожаной сумки Наташа нашала зажигалку с рекламой какого-то пивбара. Щелчок, всполох пламени, глубокий вдох. Дым ударил в горло. Она закашлялась, глаза заслезились. Бросила, же блин, три года назад. А сейчас – словно и не бросала.
– Барышня должна пахнуть цветами и дорогим парфюмом, а не вонять, как проходная завода! – голос матери пронзительно зазвучал у нее в голове, будто та стояла тут же, в этом стеклянном аквариуме для курильщиков.
Тогда, в восемнадцать, пачка вывалилась из кармана джинсовой куртки прямо на линолеум прихожей, когда Наташа, спотыкаясь, снимала ботинки. Скандал был эпический. С тех пор она научилась врать, жевать жвачку и мыть руки с мылом по локоть. Научилась скрываться, насколько это было возможно.
Матери не было уже два месяца. Инфаркт унес ее жизнь скоротечно. Теперь она уже не вломится в квартиру Наташи без звонка, не устроит допрос с пристрастием по поводу «а почему у тебя на диване пятно» или «кто этот недотепа, с которым ты вчера целовалась, как последняя гулящая...». Не будет тыкать пальцем в ее жизнь, как в неудачную картину, которую нужно срочно переписать. Но вместо ожидаемого, почти вожделенного облегчения, внутри была черная тоска. Тоска, которую не мог перебить даже едкий дым.
Она затянулась снова, уже не кашляя. Табак осел на языке мерзкой горечью. Мать бы взбесилась. Не просто рассердилась, а пришла бы в ярость, стала бы кричать, оскорблять, тыкать в самое больное. Эта мысль вызвала на губах Наташи кривую, невеселую усмешку. Идеальной дочерью, о которой мечтала мать, с отличием в консерватории и карьерой пианистки или, на худой конец, преподавательницы музыки в элитной гимназии, она так и не стала.
Теперь, казалось, можно наконец выдохнуть. Не играть в эту дурацкую пьесу про образцовую семью, которую мать так старательно режиссировала все тридцать лет ее жизни.
Отец… отец был мечтателем. Писатель, которого не публиковали. Вернее, опубликовали один раз, тоненький сборник рассказов, который тут же сгинул в недрах книжных магазинов. Он жил в мире своих сюжетов, а когда реальность становилась невыносимой уходил в запой. Он не был агрессивным в это время, а как-бы исчезал.
Мать тогда звонила своему брату, дяде Славе. Тот приезжал на раздолбанном «Москвиче», грузил в полубессознательном состоянии зятя-писателя и увозил на дачу, в старую, покосившуюся избушку в деревне под Питером. Там отец отмокал, скулил про несправедливую судьбу и пытался дописать свой великий роман, который так и не дописал.
Умер он тихо, от цирроза, на той самой даче. Обнимал не бутылку, а стопку исписанной бумаги. Для всех знакомых мать сочинила красивую историю.
– Из-за денег, – всхлипывала она на поминках, глядя куда-то поверх голов собравшихся. – За роман ему крупный аванс дали. Издательство столичное... На него напали в электричке… ограбили. Все до копейки. И сердце не выдержало…
На этом месте она всегда начинала рыдать, потому что дальше придумать не могла. Ей нужен был красивый миф. Успешный писатель, трагически погибший. Не алкоголик-неудачник, сгнивший заживо в деревне.
Наташа ненавидела фортепиано до тошноты, до дрожи в коленках. Ей нравилось другое – она обожала цифры, отчеты, четкие схемы. Еще в школе тайком от матери решала сложные задачи по экономике, а не гаммы. Но мать сказала: «В нашей семье должны быть интеллигентные профессии». И Наташа, стиснув зубы, отходила семь лет в музыкальную школу, а потом пять лет в консерваторию. Диплом, красный, с тиснением, она принесла матери, положила на кухонный стол, а на следующее утро пошла устраиваться стажером в отдел логистики небольшой фирмы.
Мир погрузочных накладных, маршрутов, таможенных деклараций оказался ее стихией. Здесь была ясность, здесь она дышала. За десять лет она прошла путь от стажера до начальника отдела снабжения в крупном холдинге. Зарплата у нее была такая, о которой ее мать-бухгалтер на государственном заводе не могла и мечтать. Но та лишь фыркала: «Торгашка. Сидишь с этими грузчиками да водилами. Где это видано?» И приводила в пример дочь своей подруги, которая работала в музыкальной школе.
Как-то на корпоративном ужине в ресторане Наташа весь вечер смотрела на молоденькую пианистку, легко перебирающую клавиши. Девушка играла красиво, но механически. Сидевший напротив коллега из смежного отдела, качок с накачанными бицепсами и глупым взглядом, что-то рассказывал про новый спортзал. Она кивала, не слыша. Потом встала.
– Я на минуту.
Подошла к администратору.
– Можно сыграть?
Тот, удивленно подняв бровь, кивнул: «Если умеете…»
Пальцы, коснувшись холодных клавиш, вспомнили все. Она играла не для публики, не для матери. Она играла прощание с той женщиной, которой ее хотели сделать. И когда последний аккорд растворился в воздухе, а в зале зааплодировали несколько человек, она не ощутила гордости. Вернувшись за столик, она услышала:
– Ого, Наташ! А ты оказывается, талант! Давай еще по бокальчику, отметим?
– Нет, – сказала она четко. – Пожалуй, я домой?
Наташа стряхнула пепел с тлеющей сигареты. Курить больше не хотелось. Она раздавила окурок о грязный бетонный пол и вышла из курилки. Офисное здание вздымалось перед ней стеклянной громадой.
Поминки прошли обыденно. Народу было мало: пара ее коллег, соседка-старушка, вечно всем недовольная, тетя Валя с дядей Славой и вечно ноющим подростком-сыном. Тетя Валя сразу же взяла на себя роль главной плакальщицы и распорядительницы.
– Наташ, да ты поплачь! Не держи в себе! – причитала она, пытаясь обнять Наташу за плечи.
Наташа отстранилась. Плакать не хотелось. Хотелось, чтобы все эти люди испарились. Хотелось тишины в маминой квартире.
Когда все наконец разъехались, оставив после себя горы грязной посуды и пятна на ковре, она села на кухне, и впервые за день позволила себе просто сидеть и ничего не делать. Не думать.
Утром, с тяжелой от бессонницы головой, она поехала на работу. Выслушала формальные соболезнования от начальства и коллег, кивнула, поблагодарила и уткнулась в отчеты.
Жизнь продолжалась. Кофе в офисе был все таким же крепким, эксель-таблицы – все такими же бесконечными.
Через неделю позвонила ее подруга, Светка, с которой они дружили еще со школы.
– Ты к нотариусу-то ходила? – без предисловий спросила подруга.
– Нет, как-то не до того.
– Два месяца, Натаха. Уже пора. А то эти твои родственнички активизируются. Тетка твоя уже зондировала почву, у меня спрашивала, мол, как Наташа, справляется, не продает ли чего.
– Пусть спрашивает. Я ей дачу отдам, ту самую, деревенскую. Пусть забирают.
– С ума сошла? За что такие царские подарки? – возмутилась Светка.
– Слушай, они свиньи, да. Но они отца вытаскивали, маме помогали, когда я еще студенткой была. Считай, долг.
– Сентиментальничаешь. Ладно, твое дело. Давай, я с тобой к нотариусу схожу. А то ты так и будешь тянуть до последнего.
Светка сдержала слово. В небольшой нотариальной конторе было пусто. Молодая помощница с усталым лицом взяла документы и скрылась в кабинете. Через десять минут она вышла, и ее лицо выражало легкое смущение.
– Наталья Сергеевна, у меня к вам вопрос. Вы являетесь единственной дочерью покойной Светланы Петровны?
– Да, – кивнула Наташа, чувствуя, как у нее похолодело внутри.
– Дело в том, что наследственное дело уже открыто. Вашей матерью было оставлено завещание.
Наташа почувствовала, как пол уходит из-под ног.
– Какое завещание? Когда?
– Оно было составлено десять лет назад. Завещатель – Светлана Петровна – передает все свое имущество, а именно: квартиру по адресу… – помощница зачитала адрес маминой «двушки» в старом, но престижном районе, – гражданине… Сафроновой Галине Станиславовне.
Наташа обернулась к Светке. Та сидела с широко открытыми глазами.
– Кто это? – прошептала Наташа. – Я в жизни не слышала это имя.
Светка вскочила и подошла к стойке.
– Должна же быть ошибка! Она единственная наследница! Дочь!
– Завещание – последняя воля человека, – сухо, по-канцелярски, ответила помощница. – Он вправе распорядиться своим имуществом в пользу любого лица. Дело открыто, наследник уже в курсе. Вам, как законной дочери, при отсутствии завещания полагалась бы обязательная доля, но так как завещание есть и вы трудоспособны, к сожалению…
Дальше Наташа не слышала. Звон в ушах заглушал все. Она механически взяла у помощницы бумажку с именем наследницы и вышла на улицу. Светка вела ее под руку, как больную.
– Блин, – выдохнула Светка, уже сидя в машине. – Блин, Натаха. Ты в курсе вообще, кто это?
– Нет, – простонала Наташа, уставившись в окно.
– Нужно искать адвоката. Срочно. Есть шансы оспорить. Десять лет – огромный срок. Мать могла передумать, могла быть не в себе… давление, что угодно!
– Она не была не в себе, – глухо сказала Наташа. – Она все сделала абсолютно осознанно. Это… это финальный аккорд, последнее наказание. За то, что я не такая дочь. За то, что не стала пианисткой и живу своей жизнью.
Она закрыла глаза, и перед ней поплыли картины прошлого. Их бесконечные ссоры. Упреки матери: «Ты мне жизнь испортила!», «Я ради тебя все отдала, а ты…», «Лучше бы тебя вообще не было!». Она думала, это просто слова, сказанные в гневе. Оказывается, нет.
– Все равно нужно выяснить, кто такая эта Галина Станиславовна, – не унималась Светка, заводя двигатель. – Может, какая-то дальняя родственница, о которой ты не знаешь?
Наташа мотала головой.
– Нет. Всех родственников я знаю. Это что-то другое.
– Ладно, – Светка резко тронулась с места. – Первым делом поедем к моему юристу. А потом будем рыть.
Адвокат Светки, немолодой, лысоватый мужчина, выслушал историю, посмотрел бумажку от нотариуса.
– Ситуация не уникальная, – сказал он. – Но и не простая. Чтобы оспорить завещание, нужны веские основания. Недееспособность завещателя на момент составления, давление, угрозы. У вас есть доказательства чего-либо подобного? Видео, аудио, свидетельские показания, медицинские справки?
– Нет, – ответила Наташа. – Мать была абсолютно адекватна. Зла, обижена на весь мир, но вменяема.
– Тогда шансы минимальны. Завещание составлено давно, нотариально заверено. Суд будет на стороне формальной воли наследодателя. Вы можете попробовать оспаривать, но это деньги, время и, скорее всего, нервный срыв. Самый вероятный исход – вы проиграете.
Наташа вышла от адвоката с ощущением полной опустошенности. Не из-за квартиры, а из-за того, что стояло за этим поступком. Мать не просто лишила ее наследства. Она сделала так, чтобы Наташа узнала об этом постфактум, от посторонних людей. Чтобы она почувствовала себя ненужной.
– Что будем делать? – спросила Светка.
– Искать эту Галину Станиславовну, – с неожиданной для себя самой решимостью сказала Наташа. – Хочу посмотреть ей в глаза. Хочу спросить.
Поиски заняли три дня. Светка, используя свои связи (она работала в страховой компании), вышла на след. Галина Станиславовна Сафронова, 67 лет, пенсионерка, бывший инженер-технолог завода «Прогресс». Прописана и, судя по всему, живет в том же районе, что и мамина квартира, но в старом пятиэтажном доме.
– Идем? – Светка смотрела на Наташу, как боксерский секундант перед решающим раундом.
– Идем.
Квартира была на третьем этаже. Обшарпанная дверь, пузырящаяся краска. Наташа, собрав всю волю в кулак, постучала. Долго не открывали. Потом послышались шаркающие шаги, щелчок замка.
В дверях стояла невысокая, очень худая женщина в стоптанных тапочках и выцветшем домашнем халате. Лицо изрезано глубокими морщинами, седые волосы собраны в небрежный пучок. Но глаза… глаза были ярко-голубыми, пронзительными.
– Вам чего? – голос был сиплым, вероятно, прокуренным.
– Галина Станиславовна Сафронова? – четко спросила Наташа.
– Я. А вы кто?
– Я – Наталья. Дочь Светланы Петровны.
В голубых глазах мелькнула растерянность. Женщина отступила на шаг назад.
– Заходите.
Квартира была крошечной. В тесной гостиной, заставленной советской стенкой и заваленной книгами, они сели за стол, покрытый клеенкой с выцветшим рисунком.
– Вы знаете, зачем я пришла? – начала Наташа, без предисловий.
Галина Станиславовна молча кивнула, достала из кармана халата пачку «Беломора» и прикурила.
– Знаю. Квартира вашей мамы теперь моя.
– С чего бы это? – вступила Светка, не выдержав. – Какое вы имеете право? Вы ей кто?
– Свет, тихо, – остановила ее Наташа. Она смотрела на старуху. – Почему? Просто скажите мне – почему?
Галина Станиславовна долго молча курила, потом посмотрела прямо на Наташу.
– Ты на него похожа. На Юру. На своего отца.
Наташа вздрогнула.
– Вы знали моего отца?
– Знала ли я… – старуха горько усмехнулась, и дым вырвался из ее ноздрей тонкой струйкой. – Я его любила с семнадцати лет. Мы вместе в институте учились. Он писал мне стихи, говорил, что я его муза.
Наташа сидела, онемев. Светка замерла с открытым ртом.
– А потом, – продолжала женщина, и ее голос стал жестче, – появилась твоя мама, Светлана. Активная, напористая, целеустремленная. Она решила, что он будет ее мужем. И… она его забрала, не спрашивая. Как вещь. У меня была любовь, стихи и планы. А у нее наглость и железная воля. Она забеременела. Сказала ему, что это судьба. Он был слабым, романтичным. Он не смог отказать, сделать больно и женился.
– Вы всю жизнь… – начала Наташа.
– Всю жизнь я любила одного человека, которого у меня отняли. Время от времени он срывался, приходил ко мне. Плакал, клялся в любви. А я и так знала, знала, что любит... Я заставляла его вернуться в семью. Я так и не вышла замуж. Работала, жила одна. Следила за ним издалека. Знала, что он спивается. Знала, что Света делает из него посмешище, сочиняет небылицы. А потом он умер и она пришла ко мне.
– Мать? К вам?
– Да. Через месяц после его смерти. Сидела на этом самом стуле. Красивая, ухоженная, в дорогом пальто. И сказала: «Ты его любила по-настоящему. А я все отняла и его погубила. Юрина квартира должна быть твоей. Это… это как будто часть его к тебе вернется. И часть моей вины уйдет». Я думала, она издевается. Но она была серьезна. Оформили завещание. Я не верила, думала, она передумает, отменит. Но вот… видимо, нет.
Женщина закашлялась.
Наташа смотрела на нее, изможденную, курящую дешевые сигареты. Эта женщина всю жизнь пронесла в себе любовь к ее отцу-неудачнику. К человеку, которого она сама почти не знала. А ее мать… мать, оказывается, знала. Знала и чувствовала вину. Такую чудовищную вину, что готова была отдать единственную существенную ценность – квартиру – чужой женщине, в искупление. Но не своей дочери.
– Она вас… просто использовала, – хрипло сказала Наташа. – Даже в этом. Чтобы сделать мне больно. Она свела счеты со всеми. С отцом, с вами, со мной.
Галина Станиславовна потушила окурок в грязной пепельнице.
– Я не хочу твою квартиру, девочка.
– Она не моя, – автоматически поправила ее Наташа.
– А я отказываюсь. Завтра же пойду к нотариусу и напишу отказ в пользу тебя.
– Почему? – вырвалось у Наташи. – После всего, что она вам сделала? Это же… компенсация.
– Какая компенсация? – женщина резко махнула рукой. – Это не вернет мне ни лет, ни его. Я жила с его образом в сердце и умру с ним. А эта квартира… она мне не нужна. Ты его дочь и квартира должна быть твоя.
Наташа смотрела на нее и понимала, что эта женщина, измученная жизнью, оказывается, сильнее матери. У нее хватило духу любить. И хватило духу отказаться.
– Спасибо, – прошептала Наташа.
– Не за что.
Наташа и Светка молча вышли на улицу. Вечерело.
– Ну блин, – наконец выдавила Светка. – Вот это поворот. Кино можно снимать.
– Да, – согласилась Наташа. Она вдруг почувствовала невероятную усталость.
– Что будешь делать с квартирой?
– Продам, – сказала Наташа решительно.
Она обернулась, посмотрела на темные окна пятиэтажки. Там, на третьем этаже, горел тусклый свет. Там жила женщина, проигравшая жизнь, но выигравшая в главном – в способности не озлобиться до конца. А она, Наташа, выигравшая по всем статьям – карьера, деньги, свобода – чувствовала себя только сейчас начавшей по-настоящему жить.
– Поехали, – сказала она Светке. – Купим вина и закуски. Будем пить за упокой. И за здравие. Сразу за все.