Я поднимался по лестнице, и телефон выскользнул из кармана куртки. Не упал, нет, просто ударился об ступеньку с таким глухим, финальным стуком, что я остановился, будто это было моё сердце. Поднял. На экране – паутинка трещин, расходящаяся от угла. Я провёл пальцем, пытаясь стереть её. Не стёрлась. В голове пронеслось: «Вот и всё. Починка. Очередные траты». Такие мелкие, бытовые мысли, которые вытесняют всё остальное. Я сунул телефон обратно в карман и пошёл дальше, на третий этаж, к себе домой. Дверь была не заперта.
Знаешь, иногда кажется, что жизнь состоит из таких вот предчувствий, которые мы упорно игнорируем. Трещина на стекле. Незапертая дверь. Тишина в прихожей, когда обычно уже слышен запах ужина или звук телевизора из гостиной. Я снял обувь, повесил куртку.
– Маша? – крикнул я.
Ничего.
– Дома?
Из кухни донёсся звук льющейся воды. Я пошёл туда. Маша стояла у раковины и мыла чашку. Одну-единственную чашку. Она была в своих домашних лосинах и старой футболке, волосы собраны в небрежный хвост. Всё как всегда. Но что-то было не так. Воздух был плотным, натянутым, будто перед грозой, хотя на улице светило мартовское солнце.
– Привет, – сказала она, не оборачиваясь. – Как день?
Голос ровный, пустой, как та чашка, которую она терла и терла губкой.
– Нормально, – ответил я, глядя на её спину. – А у тебя?
– Тоже ничего. Сходила в парикмахерскую.
Я присмотрелся. Да, волосы были чуть короче, концы ровные. Но она ходила к мастеру месяц назад. И ещё – на её запястье не было часов. Тонких, золотых, которые я подарил ей на прошлый Новый год. Она почти не снимала их.
– Часы где? – спросил я.
– Сломались, – она наконец повернулась и вытерла руки полотенцем. – Пружинка, кажется, выскочила. Отнесла в ремонт.
– В какой?
Она отвела взгляд, потянулась к шкафу за тарелкой.
– В тот, что в центре, около булочной. Ты чай будешь?
– Буду.
Она засуетилась, доставая заварник, включила чайник. Её движения были какими-то механическими, заученными. Я сел за кухонный стол, тот самый, который мы выбирали вместе пять лет назад, когда переехали в эту квартиру. На нём лежал её блокнот для списков – «молоко, хлеб, яйца». Всё вычеркнуто, кроме «яйца». И ниже, почти на полях, шариковой ручкой, чужой почерк – цифры номера телефона. Без имени. Просто семь цифр.
Я ткнул пальцем.
– Это чьё?
Маша взглянула, и я увидел, как на долю секунды её лицо стало абсолютно чужим, закрытым.
– А, это… Соседка новенькая на площадке. Просила заказать для неё какой-то детский сироп в аптеке, у меня же скидка. Записала, чтобы не забыть.
Чайник выключился. Резкий, громкий щелчок в тишине. Я кивнул. Объяснение было логичным. Слишком логичным. Как в плохом детективе, где все улики подсказывают ответ, но ты не хочешь в него верить. Потому что это история из жизни, а не кино. Потому что это моя жена. Мы вместе семь лет. У нас общая ипотека, общий кот, общие воспоминания о том, как не могли наскрести на первый взнос. Мы знали друг друга до дыр, до самых скучных и некрасивых мест. Или мне так казалось.
Выпив чай, я сказал, что пойду в гараж, поковыряться с машиной. На самом деле мне нужно было просто выйти. Подышать. Остыть от этой немой паники, что начинала скрестись под рёбрами. Я вышел на улицу, но пошёл не к гаражу, а просто бродить по району. Была та самая мартовская слякоть, когда снег превращается в грязную кашу, а воздух пахнет сырой землёй и надеждой, которая ещё не наступила. Я зашёл в тот самый сервисный центр около булочной. Спросил про часы. Молодой парень в очках посмотрел на меня пусто.
– Сегодня ничего не принимали, мужик. Да и вообще часов у нас не ремонтируем, только телефоны и планшеты.
Я вышел обратно на улицу. Солнце слепило глаза, отражаясь в лужах. Ложь. Первая. Откровенная и ничем не прикрытая. В голове застучало: «Зачем? Куда она на самом деле ходила?» Я попытался вызвать в памяти её лицо за последний месяц. Оно стало каким-то размытым, как будто я перестал фокусироваться на нём. Она чаще задерживалась на работе. Реже звонила просто так. В спальне мы теперь спали, повернувшись друг к другу спинами, и это не было жестом обиды, а просто вошло в привычку, как чистить зубы по вечерам. Обычная семейная история про быт, который съедает чувства. Я думал, мы просто устали. Что это этап. Что нужно переждать, съездить в отпуск, завести ребёнка, наконец. Мы же говорили об этом.
Телефон в кармане вибрировал. Сообщение от Маши: «Купи, пожалуйста, те самых пельменей, которые ты любишь. И сметаны. Встретимся в кафе «У Алены» в семь? Хочу посидеть не дома. Устала от стен». Следом смайлик – улыбающаяся рожица. Я смотрел на него, и по спине пробежал холодок. Это было не похоже на неё. Она не любила кафе по вечерам в будни, говорила, что это лишняя трата денег и времени. Предпочитала укутаться в плед на диване. А тут – приглашение. Почти свидание.
В семь я стоял у входа в «У Алены». Это небольшое, уютное место с витражными стёклами и запахом свежей выпечки. Я опоздал на десять минут из-за пробки. Зашёл, огляделся. И увидел её. Она сидела у окна, за столиком на двоих. И улыбалась. Такой улыбкой, которую я не видел у неё, кажется, годы. Широкой, открытой, искренней. Глаза блестели. Она что-то говорила, её руки лежали на столе, и один её палец слегка касался пальца мужчины, который сидел напротив.
Это не был незнакомец. Я его знал. Вернее, видел пару раз. Сергей. Коллега Маши с предыдущей работы. Они вместе работали в той фирме года три назад. Он приходил к нам на новоселье. Приятный, общительный парень, тогда ещё холостой. Мы выпили с ним по бокалу вина, поговорили о футболе. Потом их пути разошлись, он ушёл в другую компанию. И вот он здесь. Сидит с моей женой. И она смотрит на него так, будто он только что рассказал ей самую удивительную историю на свете. А я стоял в дверях, в пронизывающем сквозняке, и мир вокруг сузился до этой картинки: её улыбка, его расслабленная поза, их почти соприкасающиеся руки.
Они не видели меня. Официантка скользнула мимо со подносом, и я инстинктивно отступил назад, за высокую стойку с рекламными листовками. Сердце колотилось где-то в горле, сухо и громко. Мне нужно было войти, подойти, сесть за этот столик. Сказать: «Привет, ребята, что-то вы развеселились». Но ноги не слушались. Я видел, как Маша откинула голову назад и засмеялась. Звонко, беззаботно. Как она смеялась, когда мы с ней только начинали встречаться. Потом её смех стал тише, сдержаннее. А потом и вовсе пропал, растворился в тишине наших будней.
Я развернулся и вышел на улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие. Я пошёл, не разбирая дороги, просто вперёд, пока не упёрся в забор какого-то детского сада. Достал телефон. Треснутый экран. Набрал её номер. Руки дрожали.
Она ответила на третьем гудке.
– Алло? Ты где? Я уже в кафе, жду.
Её голос был лёгким, без единой нотки напряжения или вины. Как будто ничего не произошло. Как будто она действительно сидит там одна и ждёт меня.
– Я… задерживаюсь, – выдавил я. – Пробки жуткие. Ты… одна?
Короткая пауза. Я слышал в трубке фоновый шум – музыка, голоса.
– Ну да, конечно одна. Сижу, кофе пью. Торопись, а то остынет.
– Хорошо, – сказал я. – Сейчас.
Я отключился. И понял, что это вторая ложь. Та, после которой возврата уже нет. Она не просто солгала про часы. Она сидит с другим мужчиной и врет мне в лицо, что ждёт меня одного. Улыбаясь.
Я вернулся к кафе. Но не зашёл. Я встал с другой стороны улицы, в тени подъезда, откуда был виден их столик у окна. Они всё ещё сидели там. Он что-то писал салфеткой, показывал ей. Она кивала, улыбка не сходила с её лица. Потом он посмотрел на часы, сказал что-то. Она кивнула, и выражение её лица изменилось. Улыбка стала немного грустной, прощальной. Он встал, накинул куртку, слегка коснулся её плеча. Простой, дружеский жест. Но от которого у меня свело желудок. Он вышел из кафе и зашагал в сторону метро.
Я ждал. Минуту. Пять. Десять. Маша не уходила. Она сидела одна, смотрела в окно на улицу, крутила в пальцах свою ложку. Улыбка исчезла. Лицо было усталым, пустым. Таким, каким я видел его каждый вечер последние месяцы. Потом она взяла телефон, что-то быстро набрала, поднесла к уху. Через секунду мой телефон в кармане завибрировал.
Я смотрел на её силуэт за стеклом и на имя «Маша» на треснувшем экране. Звонок длился, пока не перешёл на автоответчик. Она не положила трубку сразу, а помолчала в пустоту, потом отключилась. Сделала ещё один глоток кофе, расплатилась и вышла. Постояла на пороге, закутавшись в шарф, оглядываясь – искала меня. Потом, не найдя, побрела в сторону дома, опустив голову.
Я шёл за ней на расстоянии. Сто шагов между нами. Семь лет совместной жизни. И одна картинка, которая перечеркнула всё. Когда она скрылась в подъезде, я сел на холодную лавочку у детской площадки. Было темно, и только один фонарь мигал над головой, издавая назойливое жужжание. Я достал сигарету. Бросил курить два года назад, по её просьбе. Но сейчас затяжка была единственным, что могло хоть как-то унять дрожь в руках. Я смотрел на тёмные окна нашей кухни на третьем этаже. Вот она зажглась. Вот там мелькнула её тень.
Что теперь делать? Ворваться, устроить скандал? Требовать объяснений? А что она скажет? Что это просто встреча старого друга. Что я всё неправильно понял. Что это я виноват, что она чувствовала себя одиноко, что мы отдалились. И часть меня, самая рациональная и трусливая, уже соглашалась с этими доводами. Может, и правда, ничего не было? Просто кофе. Просто разговор. Просто улыбка. Но тогда зачем ложь? Зачем этот спектакль?
Я затушил сигарету, вдавив её в мокрый песок. Поднялся и пошёл в подъезд. Поднимаясь по лестнице, я вспомнил утреннюю трещину на телефоне. Она теперь казалась не досадной мелочью, а точной метафорой. Треснуло что-то важное. Хрупкое. И латать это уже, кажется, было бесполезно. Но я всё равно открыл дверь своим ключом. Вошёл в тепло, в знакомый запах дома – лавандового средства для пола и вчерашней гречки. Жизнь, в которой я больше не был уверен, ждала меня внутри.
На кухне горел свет. Маша стояла у стола и разворачивала пакет с теми самыми пельменями.
– Ну наконец-то, – сказала она, не глядя на меня. – Я уже думала, ты потерялся. Где пропадал?
И в её голосе не было ни капли того тепла, что звучало час назад в кафе. Только привычная, бытовая усталость.
Я поставил сметану на стол. Пластиковый контейнер глухо стукнул о стеклянную столешницу.
– Застрял в пробке, – сказал я, и слова показались мне чужими, плоскими. – Как кофе? Не остыл?
Она метнула на меня быстрый, оценивающий взгляд.
– Кофе нормальный. Я его, правда, почти допила. Пришлось заказать новый, пока ждала.
– Один?
– Ну да, – она потянулась за кастрюлей, включила воду. – С кем же ещё? Ты странный какой-то сегодня.
Она говорила, не поднимая глаз, сосредоточенно встряхивая замороженные пельмени в кипяток. Ложь шла так легко, будто у неё была годами натренированная мышца. Меня охватила смесь ярости и какого-то леденящего восхищения. Как она может? Просто стоять здесь, на нашей кухне, под светом этой дурацкой люстры в виде подсолнуха, которую мы вместе выбрали на распродаже, и врать так спокойно?
– А Сергей как? – спросил я, прислонившись к дверному косяку.
Рука, державшая ложку, на секунду замерла.
– Сергей? Какой Сергей?
– Ну, твой бывший коллега. Который приходил к нам на новоселье. Помнишь?
Она помешала пельмени, ложка зазвенела о края кастрюли.
– А, этот… Не знаю. Не видела его сто лет. Откуда ты его вспомнил?
– Так, просто. Показалось.
– Показалось, – повторила она без интонации.
В комнате повисло молчание, нарушаемое только бульканьем воды и тиканьем часов на холодильнике. Я наблюдал за её профилем: напряжённая линия губ, легкая складка между бровей. Это было лицо человека, который сосредоточенно играет сложную роль и боится ошибиться. И вдруг мне стало страшно. Не от факта измены, а от этого барьера, этой стены изо лжи, которую она выстроила между нами. Мы были в одной комнате, но разделены бездной.
– Маш… – начал я, и голос сорвался.
– Что? – она резко обернулась. – Что такое? Ты точно нормальный? Пойди приляг, голова болит, наверное.
Она отвернулась к плите, и её поза – ссутуленные плечи, жестко отведённая назад голова – говорила красноречивее любых слов: «Разговор окончен. Не лезь». И я не полез. Потому что не знал, что сказать. Потому что боялся услышать подтверждение. Потому что, честно говоря, в тот момент мне больше всего на свете хотелось просто сесть и съесть эти чёртовы пельмени, сделать вид, что ничего не произошло, что трещина – всего лишь царапина на поверхности, а не разлом, уходящий вглубь.
Мы поели молча. Звук вилок по тарелкам резал тишину. Она спросила про мои дела, я ответил односложно. Она рассказала про какую-то историю в офисе, я сделал вид, что слушаю. Это был худший ужин в нашей жизни. Театр абсурда, где оба актёра забыли свои роли, но вынуждены играть дальше. После еды она быстро помыла посуду и сказала, что пойдёт смотреть сериал в спальню. Я остался на кухне, глядя на пустую темноту за окном.
Следующие дни превратились в пытку подозрения. Каждый её звонок, каждое сообщение, каждый вздох – всё казалось уликой. Я стал замечать вещи, на которые раньше не обращал внимания. Она чаще проверяла телефон, отворачивая экран. В её парфюме появились новые ноты – что-то сладкое, цветочное, не её обычный свежий аромат. Она купила новое нижнее бельё. Неброское, кружевное. В субботу сказала, что идёт с подругой в кино, но забыла билеты на тумбе в прихожей. Я развернул бумажку – два билета на вечерний сеанс. На них стояли дата, время, место. И рядышком – одинокое мужское имя: «Сергей», написанное её рукой в уголке. Как будто она репетировала его написание.
Я больше не мог. Мне нужно было знать. Знать всё. Эта неизвестность разъедала меня изнутра хуже любой правды. И вот в понедельник, когда она сказала, что задержится на работе из-за планерки, я сделал то, за что мне до сих пор стыдно. Я зашёл в её ноутбук. Пароль был старый, от её девичьей почты – дата рождения её матери. Она его не меняла. Наверное, не думала, что мне придёт в голову проверять.
История браузера была чиста. Соцсети – обычные посты, ничего подозрительного. Но была папка в документах, названная «Курсы». В ней – один-единственный PDF-файл. Квитанция об оплате номера в небольшой гостинице в центре города. Дата – три недели назад. Сумма. И время заезда – 14:00. В тот день она сказала, что у них корпоративный тренинг в другом офисе, и вернулась домой только к десяти вечера, уставшая, молчаливая.
Я закрыл ноутбук. Руки были ледяными. В ушах стоял гул. Так это уже было. Не просто кофе и улыбки. Всё уже случилось. И я, дурак, ничего не заметил. Вернее, не хотел замечать. Потому что проще было верить в её усталость, в свою занятость, в то, что все браки через это проходят. Это же обычная история про измену, да? Таких тысячи. Но когда это случается с тобой, ничто не кажется обычным. Это больно, грязно и унизительно.
Я не помню, как добрался до ванной. Умылся ледяной водой. В зеркале на меня смотрел незнакомец с впалыми глазами и тенью щетины на щеках. «Что ты будешь делать?» – спросил этот незнакомец. И я не знал ответа.
Вечером она вернулась. Я сидел в гостиной, в темноте, не включая свет. Она вздрогнула, увидев меня.
– Ты чего в темноте сидишь? Испугал.
– Как тренинг? – спросил я, и голос прозвучал спокойно, почти отстранённо.
Она замерла в дверях.
– Какой тренинг?
– Тот, что три недели назад. В другом офисе.
– Ой, да нормально… Скукотища. Презентации, мозговые штурмы. Устала жутко.
– И много людей было?
– Ну… человек двадцать. Почему?
– Просто интересно, – я встал и подошёл к ней. Она не отступала, но её тело напряглось, как у животного, почуявшего опасность. – А после тренинга что делали? Не пошли все вместе куда-нибудь?
– Нет, что ты. Все разъехались. Я… пошла по магазинам немного. Потом домой.
Мы стояли так близко, что я чувствовал её дыхание. Видел, как вздрагивает кадык на её тонкой шее. Видел тень страха в её глазах. И в этот момент мне не хотелось её обвинять. Мне хотелось её понять. Понять, что случилось с нами. Когда мы свернули не туда.
– Маша, – сказал я тихо. – Мне кажется, мы с тобой разучились разговаривать.
Она фыркнула, нервно, и отступила, включая свет. Резкий электрический свет залил комнату, выставив напоказ знакомую обстановку – диван с потёртым пледом, книжные полки, фотографию нашей поездки в Крым.
– О чём разговаривать, Андрей? О том, как ты с работы приходишь и утыкаешься в телефон? О том, что мы целыми днями молчим, как рыбы? О том, что ты меня… не видишь уже давно?
– А ты меня видишь? – вырвалось у меня. – Или ты сейчас видишь только Сергея?
Имя прозвучало в тишине комнаты, как выстрел. Маша побледнела. Все маски, всё спокойствие слетело с неё мгновенно.
– Что? Что ты сказал?
– Я видел вас. В кафе. На прошлой неделе. Ты улыбалась ему так, как мне не улыбаешься уже года два. И ты врала мне, что ждёшь меня одну.
Она молчала, широко раскрыв глаза. Дышала часто, поверхностно.
– И? – наконец выдавила она. – Ты выслеживал меня?
– Я случайно увидел! – голос сорвался на крик, которого я не планировал. – Случайно! А вот ты врала сознательно. И не только про кафе. Ты врала про часы. Ты врала про трёхнедельной давности «тренинг» в гостинице на Садовой, 15! Какой там номер у вас был, а? Удобный?
Она отшатнулась, будто я её ударил. Лицо исказилось от шока и стыда.
– Ты… ты полез в мой компьютер?
– Да, полез! – заорал я. – Потому что ты врешь мне на каждом шагу! И я больше не могу этого терпеть! Так что давай, рассказывай. Рассказывай мне эту свою жизненную историю про любовь, про непонимание, про то, какой я плохой муж! Мне очень интересно послушать!
Она не заплакала. Она схватилась за спинку стула, чтобы удержаться на ногах. Смотрела в пол.
– Нет никакой любви, – прошептала она.
– Что?
– Я сказала, нет никакой любви. С Сергеем. Это… это было просто. Один раз. Ошибка. Глупость.
– Один раз в гостинице? Или ещё и в кафе продолжаете эту «глупость»? – я не мог остановиться, ярость и боль выплёскивались наружу ядовитым потоком.
– В кафе мы встретились, чтобы поговорить. Чтобы сказать, что этого больше не повторится. Чтобы попрощаться.
Я расхохотался. Горько, истерично.
– О, как трогательно! Попрощаться! И улыбаться при этом, как на свидании! И врать мужу! Идеальное прощание!
– А что ты хотел? – она наконец подняла на меня глаза, и в них бушевали те же эмоции – злость, обида, отчаяние. – Чтобы я при тебе рыдала и каялась? Ты бы меня выслушал? Ты в последний год вообще что-нибудь слышишь, кроме собственных мыслей? Ты присутствуешь здесь? Мы живём как соседи, Андрей! Ты приходишь, ешь, спишь, иногда говоришь «привет-пока» и всё! Я пыталась! Пыталась говорить, что мне одиноко! Что мне не хватает тебя! Ты отмахивался: «Устал, работа, проблемы». Твои проблемы всегда были важнее моих! А Сергей… Сергей просто увидел меня. Услышал. Он сказал, что я красиво смеюсь. А ты когда в последний раз говорил мне что-то подобное?
Её слова били точно в цель. Потому что в них была правда. Грязная, неудобная, но правда. Я замолчал. Ярость схлынула, оставив после себя пустоту и холод. Она была права. Я отдалился. Ушёл в себя, в свои стрессы, в рутину. Перестал замечать. Но разве это оправдание?
– Так что, это моя вина? – спросил я уже без крика, устало. – Я виноват, что ты изменила?
Она покачала головой.
– Нет. Виновата я. Я приняла это решение. Я пошла на это. Но ты… ты создал обстановку, в которой это стало возможным. Где я почувствовала себя настолько ненужной, что готова была ухватиться за любое внимание, за любую искру.
Мы стояли друг напротив друга, разделенные всего парой метров, но пропасть между нами казалась теперь непреодолимой. Были произнесены страшные слова. Были вытащены наружу гнойники, которые мы годами замалчивали. И теперь нужно было решать, что с этим делать. Жить дальше? Пытаться что-то чинить? Или признать, что сломано окончательно?
– Я не знаю, что сказать, – честно признался я.
– И я, – она обняла себя руками. – Я не планировала… всего этого. Я не хотела тебе боли.
– Но причинила.
– Да. Причинила.
Наступила тяжёлая, давящая тишина. Шаг в любую сторону казался шагом в бездну.
– И что теперь? – спросил я.
– Не знаю, Андрей. Честно. Я не знаю.
Она повернулась и вышла из комнаты. Я услышал, как щёлкнул замок в спальне. Не знаю, закрыла ли она его на ключ, или просто захлопнула. Но этот звук прозвучал для меня как приговор. Дверь закрылась. Между нами теперь была дверь. И я остался один в центре нашей гостиной, среди обломков той жизни, которую мы когда-то строили вместе. И понимал, что так, как было, больше нельзя. Никогда.
Замок щёлкнул, и этот звук почему-то отозвался не в ушах, а где-то под рёбрами — тупым, болезненным уколом. Я остался стоять посередине гостиной. Свет от люстры-подсолнуха был слишком ярким, безжалостным. Он высвечивал каждую пылинку на паркете, каждую потёртость на углу книжного стеллажа. Наш мир, такой знакомый и надёжный всего час назад, теперь казался бутафорией — картонной декорацией, которая вот-вот рухнет.
Я не бросился к двери, не стал стучать, требовать продолжения разговора. Просто опустился в кресло у окна — её кресло, где она любила читать по вечерам, укутавшись в тот самый плед, который сейчас сбился в комок на полу. Плед был тёплым, от неё. Я машинально поднял его, прижал к лицу. Пахло её шампунем, её кожей. И чем-то чужим — тем сладковатым, цветочным парфюмом. Я швырнул плед обратно, будто обжёгся.
Что теперь? Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и безответный. Развестись? Скандал, дележка, пустая квартира, одинокая постель. Простить? Каждый день видеть её лицо и помнить эту ложь, эту улыбку в кафе, эту квитанцию из гостиницы. Представить, как она будет касаться меня, целовать — стало физически тошнить.
Но вместе с тошнотой пришло и другое — стыд. Тот самый, о котором она сказала. Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить, когда в последний раз мы с ней по-настоящему разговаривали. Не о счётчиках, не о родителях, не о том, что купить на ужин. А о страхах. О мечтах. О том, что нам страшно стало от этой взрослой жизни с её ипотеками и обязательствами. Полгода назад? Год? Время слилось в одно серое пятно.
Я встал, прошёл на кухню. На столе всё ещё лежали два наших грязных блюдца от завтрака. Рядом — баночка с её витаминами. И стояла её любимая кружка с кошками, которую я подарил ей после нашей первой крупной ссоры, лет шесть назад. Тогда мы мирились всю ночь, разговаривали до хрипоты, плакали и смеялись. И потом пили из этой кружки чай, закутавшись в один плед. Казалось, что после такой бури мы неразрушимы.
Я взял кружку в руки. Керамика была холодной. И треснутой. Снизу, у дна, шла тонкая, почти невидимая трещина. Она, наверное, появилась давно в посудомойке. Маша её, видимо, не выбросила из сентиментальности. Или из лени. Как и наш брак — треснувший, но ещё стоящий на полке, потому что рука не поднимается выкинуть. Потому что жалко. Потому что привычно.
Ночь я провёл на диване в гостиной. Не спал. Слушал тишину. Иногда из-за двери спальни доносился приглушённый звук — всхлип, сдавленный кашель, скрип кровати. Она тоже не спала. Мы лежали в разных комнатах, разделённые тонкой стеной и целой жизнью обмана, и страдали порознь. Самая дурацкая семейная история — двое людей в одной квартире, и оба в одиночных камерах.
Утром я услышал, как она осторожно вышла. Шаги замерли в дверях гостиной. Я притворился спящим, дышал ровно. Она постояла минуту, потом я услышал, как накрывается крышка чайника, скрипит дверца холодильника. Обычные утренние звуки, которые теперь казались неестественными, как в плохо сыгранной пьесе.
Я поднялся, когда услышал, как она собирается уходить.
– Маша.
Она вздрогнула, не поворачиваясь, поправляя шарф у зеркала в прихожей.
– Я на работу.
– Надо поговорить. Сегодня.
– О чём? – голос у неё был хриплый от бессонницы. – Всё уже сказано.
– Не всё. Мне нужно понять. Что ты хочешь. И чего хочу я.
Она медленно обернулась. Лицо было опухшим, без косметики, уязвимым и очень усталым. В этом лице не было и следа той сияющей женщины из кафе. Была просто Маша. Моя Маша, которая где-то заблудилась.
– Я не знаю, чего я хочу, Андрей. Честно. Я в тупике.
– И я. Но сидеть в этом тупике молча мы больше не можем. Давай… давай просто встретимся сегодня вечером. Не дома. Где-нибудь на нейтральной территории. И поговорим. Как взрослые. Без истерик. Попытаемся услышать друг друга. Хотя бы попытаемся.
Она долго смотрела на меня, словно ища в моих глазах подвох, насмешку. Потом кивнула.
– Хорошо. Где?
– В том же кафе. В «У Алены». В семь.
Тень промелькнула на её лице при упоминании этого места. Но она снова кивнула.
– Хорошо. В семь.
Рабочий день прошёл как в тумане. Я щёлкал цифрами в таблицах, отвечал на письма, а сам видел перед собой то её испуганное лицо, то квитанцию из гостиницы. Моя коллега, Лида, спросила, не заболел ли я. Я отмахнулся. Какая разница. Всё равно все эти таблицы, отчёты, планы — вдруг обесценились, стали картонными, как и всё остальное. Единственной реальной вещью в мире была эта вечерняя встреча и неизвестность, что за ней последует.
В семь я уже сидел в «У Алены». За тем же столиком у окна, где они сидели тогда. Официантка, та самая, принесла меню. Я заказал два кофе, хотя не был уверен, придёт ли она. Но в 7:05 она вошла. В том же пальто, что и тогда. Но без улыбки. Она села напротив, сняла перчатки, положила их рядом. Мы молча смотрели друг на друга, как два противника перед дуэлью, которые когда-то были друзьями.
– Спасибо, что пришла, – начал я.
– Договорились же.
Официантка принесла кофе. Мы ждали, пока она уйдёт.
– Я думал всю ночь, – сказал я. – И весь день. И понял одну вещь. Я злюсь на тебя. Ужасно злюсь. Мне больно. И преодолеть это… не знаю, смогу ли когда-нибудь. Но я также понимаю, что ты не стала бы искать чего-то на стороне, если бы между нами всё было хорошо. Значит, плохо было. И моя вина в этом есть.
Она смотрела в свою чашку, водила пальцем по краю.
– Это не оправдывает мой поступок, – тихо сказала она. – Ничто не оправдывает измену. Я это знаю. Я живу с этим знанием, и оно меня съедает. Я не люблю Сергея. Это был побег. Побег от одиночества. От ощущения, что я невидимка в собственном доме. Глупо, эгоистично, подло — называй как хочешь.
– А почему ты не кричала? Не скандалила? Не сказала: «Андрей, всё, хватит, мы разваливаемся»?
Она подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы.
– Потому что я боялась. Боялась, что ты пожмёшь плечами и скажешь: «Ну разваливаемся и разваливаемся, что поделать». Или, что хуже, вообще не заметишь моего крика. Я пыталась говорить — осторожно, намёками. Ты не слышал. А потом… потом стало проще замолчать. А когда он появился… он услышал с первого слова. И это было, как глоток воды в пустыне. Я знаю, как это звучит. Пошло и банально.
Да, звучало банально. История о любви, которая кончилась, и история про измену, которая началась из-за нехватки внимания. Таких — миллионы. Но от этого не легче.
– И что теперь с ним? – спросил я.
– Кончено. Окончательно. Я ему всё сказала. После той встречи здесь. Он не спорил. Наверное, ему тоже было неловко и стыдно. Всё это было ошибкой с обеих сторон.
Мы помолчали, потягивая остывающий кофе. За окном темнело, зажигались фонари.
– Я не знаю, смогу ли я это забыть, Маша, – сказал я честно. – Каждый раз, глядя на тебя, я буду вспоминать. Это как осколок стекла в пятке — маленький, но он всегда будет чувствоваться.
– Я понимаю.
– И я не знаю, смогу ли снова тебе доверять. Доверие… оно разбивается в дребезги одним махом. А склеивается годами, если склеивается вообще.
– Я знаю.
Она вытерла ладонью непрошеную слезу.
– А что ты хочешь? – спросила она. – Скажи прямо.
Я откинулся на спинку стула, глядя в потолок. В нём была трещинка, мелкая, как на той кружке.
– Я не хочу принимать решение сейчас. Сгоряча. Сейчас я могу наговорить такого, о чём потом буду жалеть. Или согласиться на то, к чему не готов. Я предлагаю… паузу.
– Разъехаться?
– Нет. Остаться жить вместе. Но не как муж и жена. А как… соседи. Как люди, которые когда-то были очень близки и теперь пытаются понять, осталось ли между ними что-то, кроме боли и обиды. Без давления. Без обязательств «надо попробовать». Просто пожить. Присмотреться. К себе. И друг к другу. И через месяц… сесть и снова поговорить. Уже с холодной головой.
Она долго молчала, обдумывая.
– А если через месяц мы поймём, что ничего не осталось?
– Тогда мы тихо, по-человечески, разойдёмся. Без драм. Обещаю.
– А если… – она сглотнула, – если поймём, что хотим попробовать снова?
– Тогда… тогда начнём всё с чистого листа. С нуля. Со свиданий, с неловких разговоров, с попыток заново узнавать друг друга. Зная всё, что было. Не забывая, но… давая шанс.
Это была авантюра. Глупая, почти безнадёжная. Но другая альтернатива — разрыв сейчас — казалась такой жестокой и окончательной, что сердце сжималось от тоски. Я смотрел на её лицо и видел не врага, не предательницу, а ту девушку, с которой когда-то на первом свидании я проговорил до утра, боясь, что рассвет всё испортит. Мы потеряли тех людей по дороге. Может быть, их уже не вернуть. А может, они ещё там, под слоями обид и усталости.
– Хорошо, – прошептала она. – Давай попробуем так.
– Есть одно условие, – добавил я. – Полная честность. Даже если она будет ранить. Никаких больше тайных встреч, скрытых переписок, лжи по мелочам. Если захочешь куда-то пойти, скажи. Если я буду тебя в чём-то подозревать, спрошу напрямую. И ты ответишь. Договорились?
– Договорились.
Мы расплатились и вышли на улицу. Морозный воздух обжёг щёки. Мы пошли в сторону дома, не касаясь друг друга, сохраняя эту неловкую дистанцию. Но мы шли вместе. Один шаг, другой. Молча. В голове не было никаких мыслей, только ощущение ледяного ветра и тяжести в ногах.
Так начался наш странный месяц. Мы жили как соседи. Спали в разных комнатах. Готовили по очереди. Иногда ели вместе за кухонным столом, обсуждая нейтральные темы — новости, фильмы, воспоминания о родителях. Иногда — порознь. Я не лез с вопросами, не проверял её телефон. Доверие — это был мост, сожжённый дотла. Мы начинали строить его заново, с тоненьких, шатких мостков — «не забудь купить хлеб», «у тебя на куртке пуговица оторвалась». Мелкие, бытовые вещи, которые когда-то были рутиной, а теперь становились жестами осторожного внимания.
Однажды вечером, через пару недель, я услышал, как она плачет в ванной. Приглушённо, в полотенце. Я постоял у двери, поднял руку, чтобы постучать… и не постучал. Не потому что не хотел утешить. А потому что понял: её боль — её территория. И моя — моя. Мы должны были сначала научиться жить со своей болью, прежде чем пытаться лечить чужую.
Но иногда случались проблески. Она как-то раз увидела, что я сижу, смотря в одну точку, и принесла мне чай — в той самой треснутой кружке с кошками. Молча поставила передо мной и ушла. А я в другой день, проходя мимо цветочного ларька, купил не розы, не букет, а просто одинокий цветочек в горшке — примулу. Поставил на кухонный подоконник. Она ничего не сказала, но пару дней поливала его.
Мы не касались друг друга. Не было даже случайных прикосновений. Это было странное, стерильное сосуществование. Но в этой стерильности начала прорастать какая-то новая, хрупкая реальность. Мы стали замечать друг друга снова. Не как собственность или обязанность, а просто как человека, который находится рядом. Со своими привычками, грустными глазами, тихими вздохами.
И вот месяц подошёл к концу. В последний вечер нашего «перемирия» я снова предложил пойти в кафе. Она согласилась. Мы сидели за тем же столиком. Но теперь не было ни ярости, ни паники. Была только нервная усталость и тихое ожидание.
– Ну что? – спросил я.
– Я не знаю, – сказала она. – Я до сих пор не знаю. Я всё ещё чувствую себя виноватой каждый день. И вижу в твоих глазах ту боль, которую причинила. И мне от этого невыносимо тяжело.
– Я тоже не знаю, – признался я. – Боль никуда не делась. И подозрения… они стали тише, но они здесь. Где-то на задворках сознания.
– Значит, это конец? – её голос дрогнул.
– Я не сказал этого.
Я помолчал, собираясь с мыслями.
– За этот месяц я не полюбил тебя снова. Не простил. Но я… перестал видеть в тебе монстра. Я увидел просто человека. Слабого, запутавшегося, совершившего чудовищную ошибку. Такого же, как я. Ты знаешь, что я понял за этот месяц? Что наш брак умер не тогда, когда ты пошла в ту гостиницу. Он умер гораздо раньше. Тихо, по кусочкам. Мы оба его хоронили. Ты — изменой. Я — равнодушием. Мы оба виноваты в его смерти.
Она кивнула, не в силах говорить.
– Поэтому, – продолжил я, – я не хочу его воскрешать. Тот старый брак. Он не стоит того. Он был прогнившим. Но… – я сделал паузу, глядя прямо на неё, – но я думаю, что мы с тобой — мы ещё стоим того, чтобы попробовать построить что-то новое. На этих руинах. Не сразу. Не сегодня. Может быть, через год. А может, никогда. Но я готов дать нам обоим этот шанс. Не как муж и жена. А как два одиноких человека, которые знают друг о друге всё самое плохое и всё равно… всё равно видят в другом что-то ценное. Что-то, за что стоит бороться. Если ты тоже готова.
Она смотрела на меня, и слёзы катились по её щекам, но она не вытирала их.
– Я боюсь, – прошептала она.
– И я.
– Это будет очень тяжело.
– Знаю.
– Мы можем не выдержать.
– Может быть.
Она потянулась через стол и очень осторожно, кончиками пальцев, коснулась моей руки, лежавшей рядом с чашкой. Первый раз за целый месяц. Её прикосновение было лёгким, как дуновение, и тёплым.
– Тогда… давай попробуем, – сказала она.
Мы вышли из кафе. На этот раз вместе. Небо было ясным, звёздным. Мы шли медленно, и между нами всё ещё была эта дистанция. Но теперь в ней не было ледяной стены. В ней было просто пространство. Пространство, которое нужно было постепенно, неспеша, заполнять заново. Не старыми привычками, а новыми, осторожными жестами. Не ложью, а тяжёлой, неудобной правдой. Не страстной любовью, а тихим, усталым желанием не сдаваться.
Когда мы поднимались по лестнице к нашей квартире, я вдруг вспомнил тот день, когда всё началось — треснувший телефон, незапертая дверь, ложь про часы. Это казалось теперь событием из другой жизни. Той, что закончилась. Новая — только начиналась. И никто не знал, чем она закончится. История про примирение или просто долгое, медленное прощание.
Я открыл дверь. Она вошла первой. Я за ней. В прихожей пахло привычным запахом дома — но теперь он казался не таким уютным, а скорее нейтральным. Как чистый лист. Мы молча разулись. Повесили куртки. Она повернулась ко мне.
– Спокойной ночи, Андрей.
– Спокойной ночи, Маша.
Она пошла в спальню. Я — в гостиную, на диван. Дверь в спальню осталась приоткрытой. Не нараспашку. Но и не закрытой на ключ. Просто приоткрытой. Узкая полоска света падала из неё в тёмный коридор.
Я лёг, укрылся. В тишине квартиры было слышно, как за стеной шумит вода в трубах у соседей, как где-то вдалеке едет трамвай. Обычные ночные звуки. Я лежал и смотрел в потолок. Не было ни облегчения, ни радости. Была только усталость. И странное, едва уловимое чувство — не надежды, нет. Скорее, тихого уважения. К ней. К себе. К той сложной, некрасивой правде, в которой мы теперь существовали. Мы не нашли лёгких ответов. Не было ни громких примирений, ни счастливых финалов. Было только решение идти дальше. Шаг за шагом. День за днём. Не зная, что впереди.
И в этой тишине, перед сном, я впервые за долгое время почувствовал не боль, а просто… покой. Не счастье. Покой. Как после долгой и тяжёлой болезни, когда самая острая боль уже позади, а до выздоровления ещё далеко. Но ты уже понимаешь, что будешь жить.
А за стеной, в спальне, тоже было тихо.
Дорогие читатели!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!