Марина заметила её не сразу.
Площадка жила своей обычной жизнью — песок под ногами, чужие колёса колясок, голоса, которые сливаются в одно длинное “мам”. Кирилл катил маленький самокат, делал круги вокруг лавочки и каждый раз, проезжая мимо, смотрел на Марину так, будто проверял: она на месте.
Марина улыбалась ему коротко, на автомате, и пальцами держала ремешок сумки так, словно он мог куда-то ускользнуть.
Когда рядом раздалось первое “сыночек”, Марина подумала, что это не к ним.
Слово было слишком домашним, слишком близким, чтобы относиться к чужому ребёнку. Она даже не повернула голову сразу. Просто замерла на вдохе, как бывает, когда слышишь своё имя в толпе и ещё надеешься, что показалось.
— Сыночек… — повторил голос.
Кирилл остановился. Самокат чуть качнулся, и он удержал его ногой.
Марина подняла глаза.
Женщина стояла у песочницы, не делая шага вперёд, но и не отступая. Тонкая куртка, не по сезону. Волосы собраны кое-как, будто она делала это в лифте или на ходу. И лицо — не красота и не уродство, а именно лицо человека, который давно не спал нормально и всё время держит себя руками.
Она смотрела не на Марину. На Кирилла.
Смотрела так, как будто ничего другого в этот момент не существует.
Кирилл моргнул, прижал ладонь к ручке самоката и сделал полшага назад.
— Мам, — сказал он тихо, хотя Марина была рядом.
Женщина всхлипнула, и звук был не громкий — наоборот, какой-то стыдный, почти незаметный. Но он разделил воздух.
— Кирюша… — сказала она, и Марина поняла: это уже не “к кому-то”.
Марина встала резко. Слишком резко для обычного движения.
— Кирилл, пойдём. Пойдём-пойдём.
Она взяла его за руку. Пальцы у сына были тёплые и чуть липкие от песка. Он попытался оглянуться, но Марина потянула, не дав ему повернуться полностью.
— Мам, а кто это?
— Никто, — сказала Марина. — Просто… тётя перепутала.
Она услышала за спиной:
— Я не перепутала…
Голос дрогнул. Не от злости. От того, что в нём было слишком много всего сразу.
Марина не остановилась. Она шла к выходу, считая шаги, как будто шаги могли удержать её от того, что сейчас начнётся.
Кирилл, спотыкаясь, догонял, потому что самокат она уже несла в другой руке, и ему ничего не оставалось, кроме как идти рядом.
— Мам, она плачет, — сказал он, уже у ворот.
Марина не ответила. Ей казалось, если она откроет рот, из него выйдет не слово, а что-то другое — то, что нельзя произносить на детской площадке.
Дома она первым делом помыла Кириллу руки, хотя он сам уже бежал к игрушкам и не просил. Дважды намылила, дважды смыла. Потом сняла с него кофту, хотя в квартире было тепло. Всё делала слишком тщательно, будто именно тщательность могла вернуть ей контроль.
Кирилл сидел на табуретке и болтал ногами.
— Мам, — сказал он снова. — А почему тётя сказала “сыночек”? Я же твой.
Марина положила полотенце на стол. Прямо, ровно. Угол к углу.
— Ты мой, — сказала она.
Слова были верными. Но в них почему-то не было привычного спокойствия.
— А она почему?
— Она… — Марина вдохнула. — Она увидела тебя и ей стало грустно. Бывает.
Кирилл нахмурился. В четыре года он ещё не умел спорить взрослыми словами, но умел не соглашаться лицом.
— А как ей может стать грустно от меня?
Марина провела ладонью по его волосам — раз, второй. В третьей попытке остановилась.
— Пойдём мультики включу.
Она включила мультики и закрыла дверь в комнату не до конца, оставив щель. Потом вышла на кухню и достала из верхнего шкафа кружку, которую не любила. Слишком большая, неудобная. Но именно эта кружка стояла ближе всего.
Чайник щёлкнул. Марина смотрела на пар и ждала, когда придёт Андрей.
Он пришёл через сорок минут. Марина услышала его шаги в коридоре, услышала, как он снимает обувь, и только потом поняла, что всё это время стояла на одном месте, даже не сев.
— Привет, — сказал Андрей.
Она кивнула. В ответ получилось что-то маленькое, как будто кивала не она, а её шея отдельно.
— Кирилл?
— В комнате.
Андрей заглянул, вернулся, прикрыл дверь.
— Мультики, значит, — сказал он спокойно. — Всё нормально?
Марина посмотрела на него и поняла, что сейчас нужно произнести это. Иначе это останется внутри, будет расти и нажимать.
— Сегодня на площадке… была женщина.
Андрей не сразу поменялся в лице. Сначала он просто слушал.
— Она сказала Кириллу “сыночек”, — продолжила Марина. — И… плакала.
Андрей поставил пакет на стол слишком громко.
— Что значит “сказала”?
Марина не стала уточнять. Он и так понял, что именно.
— Она назвала его по имени.
У Андрея напряглась челюсть. Он сел, не снимая куртки.
— Ты уверена?
— Я слышала.
— Она подошла?
— Нет. Стояла. Но… это было рядом.
Андрей провёл рукой по лицу. Так делал, когда пытался удержать раздражение в пределах приличного.
— Марин, мы же… Мы же договаривались.
Марина смотрела на его пальцы. На ногти, обрезанные слишком коротко. На кольцо, которое он не снимал даже на работе.
— Мы договаривались, что это останется… там, — сказал он. — В прошлом.
— Я не выводила её на площадку, — тихо сказала Марина.
Андрей резко выдохнул.
— Ты ей что-то говорила раньше? Где-то… выкладывала? Фото? Садик?
Марина покачала головой.
— Я ничего не выкладываю. Ты же знаешь.
Он замолчал, но молчание было не спокойным. Оно было как сжатая пружина.
— Я… увела Кирилла, — сказала Марина. — Он спрашивал. Я сказала, что тётя перепутала.
— Правильно.
Она посмотрела на Андрея.
— “Правильно” — это когда он вырастет и узнает, что я… врала?
Андрей чуть отодвинулся, как будто от её слов стало тесно.
— Не врала. Ты защищала. Это разные вещи.
Марина молчала. В комнате продолжал что-то бормотать телевизор, и от этого бытового звука становилось ещё хуже, потому что в кухне происходило не бытовое.
— Она знает, где мы живём? — спросил Андрей.
— Сегодня — да.
— Значит, будет снова.
Марина не ответила, но в ней уже поселилось это “будет”.
Следующие два дня она ловила себя на том, что прислушивается к лестничной клетке. Что смотрит в окно, когда Кирилл бегает во дворе. Что открывает телефон и проверяет сообщения, хотя никто ей не пишет.
На третий день, когда они вышли из магазина, Лена стояла у входа. Как будто не пряталась, но и не напрашивалась. Просто ждала.
Марина остановилась, прижимая пакет к боку. Кирилл потянулся к автомату с жвачками, но Марина держала его за рукав.
Лена шагнула — всего один. И остановилась.
— Марина, — сказала она. — Я… я не хочу вам зла.
Марина ощутила, как в ней что-то вздрагивает — не эмоция, не слёзы, а именно тело, которое понимает угрозу раньше головы.
— Вы ошиблись, — сказала Марина.
Слова прозвучали ровно, почти красиво. Она сама удивилась, что голос не дрожит.
Лена кивнула, будто ожидала именно этого.
— Я не ошиблась, — сказала она. — Я знаю, как вы его зовёте. И какой у него шрам на подбородке. Маленький. Он появился, когда ему было…
Марина резко подняла руку.
— Не надо.
Кирилл посмотрел на Лену внимательно, без страха, но настороженно, как смотрят на собаку, которую не знают: вроде симпатичная, но вдруг укусит.
— Тётя, а вы кто? — спросил он.
Лена присела на корточки, но не слишком близко. Оставила между собой и ребёнком расстояние, будто сама боялась переступить грань.
— Я… я Лена, — сказала она. — Я тебя давно знаю.
Кирилл моргнул.
— А я вас не знаю.
Лена улыбнулась, но улыбка тут же развалилась, потому что слёзы пришли быстрее.
— Конечно, — сказала она, стараясь говорить нормально. — Конечно, не знаешь.
Марина резко потянула Кирилла к себе.
— Мы спешим, — сказала она. — Пойдём.
Лена поднялась.
— Я просто… — она сглотнула. — Я просто хочу увидеть, что он живой. Что у него… всё есть.
Марина услышала в этих словах не просьбу. В них было что-то другое — как будто Лена говорила не им, а самой себе.
— Вы видите, — сказала Марина. — Всё.
Лена кивнула. И вдруг сказала тихо:
— Вы ему скажете?
Марина почувствовала, как пакет в руке становится тяжелее. Как будто в пакете не продукты, а камни.
— Нет, — сказала она.
Ответ вышел слишком быстрым. Андрей был бы доволен. Но сама Марина от этого “нет” как будто оцепенела.
Лена закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
— Тогда я… я не уйду, Марина.
— Это угроза?
— Нет, — сказала Лена. — Это… я не знаю, как это назвать. Я просто не могу исчезнуть.
Марина шагнула назад.
— Исчезните, — сказала она.
И потянула Кирилла к машине.
Дома она не стала рассказывать Андрею сразу. Не потому что скрывала. Потому что боялась, что он начнёт действовать — резко, грубо, так, как он умеет, когда пугается. А Марина не хотела, чтобы страх управлял ими.
Но вечером Андрей сам спросил:
— Она была?
Марина кивнула.
— Возле магазина.
Андрей сел рядом, и в этом движении было больше напряжения, чем в любой ссоре.
— Значит, завтра я сам отвезу Кирилла в сад, — сказал он.
— Не надо, — быстро сказала Марина.
— Надо.
Марина посмотрела на него.
— Она не делала ничего. Она просто… — Марина замолчала. Слово “плакала” вдруг показалось детским и бесполезным.
— “Просто” в таких историях не бывает, — сказал Андрей.
Он встал, подошёл к шкафу, где стояла высокая коробка с документами. Открыл, достал папку. Ту самую.
Марина увидела её и почувствовала, как у неё стягиваются плечи.
— Мы должны быть готовы, — сказал Андрей. — Если она полезет — у нас всё есть.
Марина кивнула, хотя ей не хотелось смотреть на папку. Папка была как дверца: если открыть, обратно уже не сделать вид, что ничего нет.
На следующий день Андрей действительно повёз Кирилла в сад.
Марина пошла пешком позже — будто на работу, хотя на работу ей было к десяти. Она шла медленно, пытаясь убедить себя, что это просто совпадения, что Лена увидела их один раз и теперь “случайно” попадается.
Но возле садика Марина увидела её снова.
Лена стояла у калитки, но не входила. И опять — не делала шага вперёд, но и не уходила.
Андрей был рядом с Кириллом. Марина увидела, как он напрягся раньше, чем заметил Лену. Как будто воздух в этом месте был другим.
Кирилл вдруг остановился.
— Тётя Лена! — сказал он радостно, потому что дети радуются знакомым словам даже без смысла.
Марина почувствовала, как кровь уходит куда-то вниз, оставляя голову пустой.
Лена улыбнулась — на этот раз почти нормально. И сразу же губы задрожали.
— Привет, — сказала она.
Андрей резко взял Кирилла на руки. Это было лишнее — Кирилл не просился. Но Андрей сделал это так, как будто хотел поставить между Леной и ребёнком стену.
— Вы что здесь делаете? — спросил Андрей.
Лена посмотрела на него. В этом взгляде было узнавание, хотя они почти не пересекались раньше.
— Я… я хотела… — она запнулась. — Я хотела сказать, что не буду подходить к нему. Если вы боитесь. Я просто… хотела увидеть.
— Вы не имеете права, — сказал Андрей.
Слова прозвучали как железо. Не юридически, а человечески: “не имеете права быть здесь”.
Лена вздрогнула.
— Я знаю, — сказала она. — Я не спорю. Я просто… — она посмотрела на Марину, будто искала там хоть какую-то щель. — Марин… я же не чужая.
Марина не ответила. Она смотрела на руку Андрея, которая держала Кирилла крепко, слишком крепко, и Кирилл начал ёрзать.
— Пап, ты больно, — сказал он.
Андрей ослабил хватку, но не опустил сына.
И тогда Кирилл сказал то, что потом Марина будет слышать в голове ночью, в тишине.
— Мамочка, почему тётя Лена плачет и говорит, что я её сыночек?
Он сказал это громко, обычным детским голосом, без шёпота. Внутри садика кто-то смеялся, а возле калитки стало так тихо, что Марина услышала, как щёлкнул замок на соседней двери.
Лена закрыла рот ладонью, как будто не хотела, чтобы из неё вырвался звук.
Андрей посмотрел на Марину. И в его взгляде было не обвинение и не просьба. Там было: “сейчас”.
Марина опустилась на корточки рядом с Кириллом, чтобы быть на его уровне. Колени упёрлись в холодный асфальт.
— Кирилл, — сказала она тихо. — Пойдём в садик. А вечером мы поговорим.
— Прямо сейчас, — сказал Кирилл упрямо. — Почему?
Марина открыла рот — и не нашла слова, которое было бы правдой и при этом не разрушило бы ребёнка одним ударом.
Она посмотрела на Лену.
Лена не делала шагов. Она стояла на месте, как будто сама себе запретила приблизиться. Но слёзы текли, и остановить их она не могла.
— Потому что… — Марина наконец выдохнула. — Потому что тётя Лена тебя знала, когда ты был совсем маленький.
Кирилл задумался. Это было похоже на то, как он “переваривает” новые правила игры.
— Она была у нас?
— Нет, — сказала Марина.
Андрей резко вдохнул, но промолчал.
— Она знала тебя… раньше, — сказала Марина. — А сейчас увидела и вспомнила.
Кирилл нахмурился.
— А я её не помню.
— Потому что ты был совсем маленький, — сказала Марина.
Кирилл вдруг посмотрел на Лену и сказал неожиданно спокойно:
— Тётя Лена, не плачьте. У меня есть мама.
Слова были простые. Детские. Но они ударили по Марине сильнее, чем любое взрослое обвинение.
Лена кивнула, как будто её ударили и одновременно дали воды.
— Я вижу, — прошептала она. — Я вижу, что есть.
Марина поднялась.
— Идите, — сказала она Лене. Уже не жестко. Просто тихо. — Пожалуйста.
Лена посмотрела на Кирилла ещё раз — как будто пыталась запомнить каждую черту. Потом развернулась и пошла. Не быстро. Не театрально. Обычным шагом человека, которому некуда идти, но который всё равно идёт.
Марина отвела Кирилла в группу. Помогла снять куртку, повесила на крючок, поцеловала в макушку. Кирилл уже отвлёкся на игрушки.
— Мам, вечером поговорим, да? — крикнул он.
— Да, — сказала Марина.
Она вышла из садика и поняла, что руки дрожат.
Андрей стоял возле машины. Молчал.
Марина подошла ближе.
— Ты слышал? — спросила она.
— Я слышал, — сказал Андрей. — И теперь нам уже не спрятаться.
Дома вечером Кирилл сам напомнил.
Он сидел на ковре, собирал пазл и вдруг сказал:
— Мам, мы же обещали поговорить.
Марина поставила перед ним кружку с компотом и села рядом, не напротив. Чтобы не было “допроса”.
Андрей стоял у окна и делал вид, что смотрит на улицу.
Марина положила ладонь на ковёр.
— Кирилл, — сказала она. — Помнишь, как ты был маленький-маленький? Прям совсем?
Вторая часть рассказа выйдет завтра в 8:00 МСК. Подпишитесь на канал, чтобы мы не потерялись❤️