В нашем подъезде, на первом этаже, жил дед Матвей. Матвей Ильич. Для большинства жильцов он был просто «тем странным стариком в берете», который вечно возится у мусорных баков, сортируя картон, или сидит на лавочке, кормя голубей черствым хлебом.
Выглядел он, честно говоря, как человек, которого жизнь пожевала и выплюнула. Зимой и летом он ходил в одном и том же драповом пальто, которое, кажется, помнило еще похороны Брежнева. На лацкане всегда не хватало пуговицы, а манжеты были засалены до блеска.
Соседи шептались: «Совсем сдал старик. Ест, наверное, одну крупу. Вон, худой какой».
Я, Ольга, живу на третьем. И так уж вышло, что я была единственной, кто с ним разговаривал не сквозь зубы.
— Доброе утро, Матвей Ильич! Как здоровье? — спрашивала я, пробегая мимо на работу.
Он всегда расцветал, снимал свой старый берет:
— Здравствуй, Оленька! Скриплю помаленьку. Ты беги, беги, труженица.
Иногда я заносила ему пироги. Или суп, если много наварю. Он сначала отказывался, гордый был, а потом брал, и у него в глазах стояли слезы.
— Спасибо, дочка. Вкусно, как у покойной Любушки моей...
У Матвея Ильича была родня. Родная кровь. Внучатый племянник Стасик и его жена Лариса.
Они появлялись во дворе раз в месяц, в день пенсии. Приезжали на кредитном «Хендае», парковались на газоне (я с ними ругалась, но бестолку).
Лариса, женщина громкая, в дешевой, но яркой шубе, всегда морщила нос, заходя в подъезд.
— Фу, опять кошками несет! — слышала я через открытую форточку. — Стас, ну сколько можно к нему ездить? Пусть на карту переводит!
— Лар, ну ты же знаешь, он динозавр, банкоматов боится, — бубнил Стас. — Да и проверить надо, не помер ли. Квартирка-то в центре, двушка, потолки высокие. Жалко будет, если государству уйдет или черным риелторам.
— Да когда ж он уже... — вздыхала Лариса. — Мы бы ремонт сделали, продали, ипотеку бы закрыли. А то сидит на миллионах, как собака на сене, а сам чай без сахара пьет. Позорище.
Они забирали у деда половину пенсии («На помощь, дед, нам тяжело!») и уезжали. А Матвей Ильич потом неделю сидел на лавочке еще грустнее обычного.
Однажды я не выдержала, спросила:
— Матвей Ильич, зачем вы им деньги отдаете? Вам же самому на лекарства не хватает!
Он улыбнулся своей беззубой улыбкой:
— Да мне много ли надо, Оля? Хлеб есть, молоко есть. А они молодые, им жить надо. Кровь всё-таки. Может, вспомнят добрым словом, когда помру.
Матвей Ильич умер в ноябре. Тихо, во сне.
Я заметила, что он не вышел кормить голубей. Постучала — тишина. Вызвала полицию, вскрыли дверь. Он лежал на своем старом диване, в обнимку с фотографией жены.
Похороны организовывала я. Стасик и Лариса приехали только на кладбище. Сказали, что «были очень заняты на работе».
Лариса даже слезу не пустила. Она стояла у гроба и оценивающе смотрела на памятники вокруг.
— Дорого нынче помирать, — шепнула она мужу. — Ничего, с квартиры отобьем. Слышь, Стас, надо сразу замки сменить, а то эта соседка, Олька, слишком уж тут активничает. Вдруг чего вынесет? Хрусталь там, или иконы.
Поминки они решили сделать в квартире деда. «Зачем кафе, лишние траты».
Я накрыла стол. Пришли соседки-бабушки.
Не успели выпить первую рюмку «не чокаясь», как Лариса начала:
— Ну что, земля пухом. Стас, ты риелтору звонил?
— Звонил. Сказали, район хороший, за 8 миллионов уйдет влет, если этот хлам выкинуть.
— Отлично! — Лариса потерла руки. — Значит так: машину обновим, маме дачу достроим, а на остальное в Турцию слетаем. Заслужили. Столько лет его терпели, ездили, проведывали.
Меня аж затрясло.
— Терпели? — не выдержала я. — Вы раз в месяц приезжали деньги забрать! Вы ему хоть раз апельсин привезли? Он прошлой зимой с пневмонией лежал, я ему уколы колола! Где вы были?
— Слышь, ты! — вызверился Стас. — Ты кто такая вообще? Соседка? Вот и сиди молча. Спасибо за пироги, а в наследные дела не лезь. Ты тут никто. И вообще, отдай ключи и вали отсюда.
Я встала, накинула пальто.
— Бог вам судья, — сказала я.
— Бог не фраер, — хохотнула Лариса. — Квартира наша.
Прошло полгода. Наступил день вступления в наследство.
Мне позвонил нотариус.
— Ольга Николаевна? Вас просят подойти в контору к 14:00. Оглашение завещания Матвея Ильича Скворцова.
— Меня? — удивилась я. — Зачем? Я же не родственница.
— Такова воля покойного. Приходите.
Я пришла. В приемной уже сидели Стас и Лариса. Лариса была в новом пальто (видимо, уже в долги залезли под будущие миллионы).
Увидев меня, она перекосилась:
— А эта что тут делает? Стас, она что, завещание подделала?! Я так и знала! Аферистка!
— Тише, — вышел нотариус, седой строгий мужчина. — Проходите в кабинет.
Мы сели. Стас нервно тряс ногой. Лариса вцепилась в сумочку.
Нотариус надел очки, распечатал конверт с сургучной печатью.
— Итак. Завещание составлено Матвеем Ильичом Скворцовым три года назад. Находился в здравом уме и твердой памяти, что подтверждено справкой от психиатра (дед подготовился!).
Нотариус начал читать ровным голосом:
— «Я, Скворцов М.И., все свое движимое и недвижимое имущество завещаю следующим образом...»
Лариса подалась вперед, облизнула губы.
— «Квартиру по адресу..., а также денежный вклад в Сбербанке на сумму 12 миллионов рублей...»
Лариса ахнула. Стас побелел.
— 12 миллионов?! — взвизгнула она. — Откуда?! Он же нищий был!
— Матвей Ильич был обладателем трех патентов в области химической промышленности, — сухо пояснил нотариус. — И получал авторские отчисления всю жизнь. Он просто их не тратил.
— Двенадцать... плюс квартира восемь... Двадцать миллионов! — у Ларисы закатились глаза от экстаза. — Мы богаты! Читай дальше! Кому?!
Нотариус продолжил:
— «...Завещаю Благотворительному Фонду помощи детям с онкологическими заболеваниями "Подари Жизнь". Пусть мои деньги принесут радость тем, кто хочет жить, а не тем, кто ждет чужой смерти».
В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина. Слышно было, как за окном гудят машины.
Лариса стала фиолетовой. Стас вскочил, опрокинув стул.
— Что-о-о?! Фонду?! Каким детям?! Он спятил! Мы оспорим! Мы единственные наследники! Это ошибка!
— Это не ошибка, — жестко сказал нотариус. — Это воля. И оспорить её будет крайне сложно, учитывая справки о вменяемости.
— А нам?! — зарыдала Лариса. — Родной кровиночке?!
— Есть пункт и про вас, — кивнул нотариус. — «Моему внучатому племяннику Станиславу я завещаю свою коллекцию советских марок. Он в детстве любил их разглядывать. Альбом лежит на антресоли».
— Марки... — прошептал Стас. — Я их ненавидел...
— И последнее, — нотариус посмотрел на меня. — «Моей соседке, Ольге Николаевне Холостяковой, я завещаю свой старый выходной пиджак, который висит в шкафу. Оленька, ты единственная, кто не смотрел на мою одежду с презрением. Носи на здоровье, или перешей мужу».
Лариса начала смеяться. Истерически, страшно.
— Пиджак! Ха-ха-ха! Нате! Подавитесь! Олька, ты богачка теперь! Пиджак с барского плеча! А нам — марки! Старый маразматик! Чтоб он в гробу перевернулся!
Они выбежали из кабинета, проклиная всё на свете. Нотариус вздохнул, посмотрел на меня сочувственно:
— Вот ключи от квартиры. Заберите пиджак. Остальное опишут представители фонда.
Я пошла в квартиру деда Матвея. Там пахло пылью и старостью.
Открыла шкаф. На вешалке висел тот самый пиджак. Серый, в елочку, с потертыми локтями.
Я сняла его, прижала к лицу и заплакала. Мне не нужны были его миллионы. Мне было жалко одинокого старика, который вынужден был притворяться нищим, чтобы увидеть истинное лицо своей родни.
Я принесла пиджак домой.
— Сереж, — говорю мужу. — Вот, наследство.
Сергей осмотрел его.
— Добротная вещь, шерсть советская. Только тяжелый какой-то.
Он встряхнул пиджак.
И тут я услышала странный звук. Будто внутри бумаги шуршат.
— Оль, тут зашито что-то.
Мы распороли подкладку внизу.
Оттуда выпал плотный, заклеенный пакет.
Мы открыли его.
Внутри лежала сберегательная книжка на предъявителя (старая, но действующая) и записка, написанная дрожащим почерком деда Матвея:
«Оленька. Я знал, что Стасик с Ларкой даже на порог не пустят тебя, если узнают про деньги. И пиджак бы выкинули на помойку, не глядя. А ты заберешь. Потому что ты человека видела, а не кошелек. В этом сберкнижке — мои «гробовые». Немного, но вам с Сергеем на дачу хватит. Купите ту, у реки, о которой ты мечтала. И помяни меня добрым словом. Твой сосед, Матвей».
На книжке было 3 миллиона рублей.
Я сидела на полу, держала этот старый пиджак и рыдала в голос.
Мы купили дачу. У реки. Поставили там беседку и назвали её «Матвеевской».
А Стас и Лариса судились с фондом три года. Потратили кучу денег на адвокатов, продали машину, влезли в долги. Но суд проиграли. Квартира и 12 миллионов ушли на лечение детей.
Марки их, кстати, оказались ничего не стоящими — дед собирал обычные, почтовые.
Жадность фраера сгубила. А старый пиджак оказался дороже золота.
Девочки, никогда не судите людей по одежке! И не ждите наследства как манны небесной. Оставайтесь людьми. А у вас были такие истории с неожиданным наследством?