224 стр.
Сегодня поговорим о немецком писателе Патрике Зюскинде (род. 1949), который ведёт затворнический образ жизни, подобно тому, как это делал в своё время Джером Дэвид Сэлинджер (1919-2010). Патрик Зюскинд знаменит прежде всего своим романом "Парфюмер" (1985), который принёс автору мировую известность, - особенно после экранизации этого произведения Томом Тыквером в 2006 году. К "Парфюмеру" мы ещё обратимся в отдельной статье, а сейчас поговорим о произведениях Зюскинда "малой" формы:
"Контрабас" (1980)
Патрик Зюскинд получил в детстве музыкальное образование, так что он прекрасно разбирается в музыке, теме которой и посвятил свою пьесу "Контрабас". Эта небольшая пьеса представляет собой одноактный монолог музыканта-контрабасиста. Ему 35 лет, холост, живёт один в небольшой квартирке, служит в качестве контрабасиста в Государственном оркестре. Во время всего монолога возле своего инструмента в домашней обстановке постоянно пьёт пиво и исповедуется в своей жизни.
Любой музыкант подтвердит, что оркестр всегда обойдётся без дирижёра, но только не без контрабаса. Столетия оркестры существовали без дирижёра. С точки зрения истории музыки дирижёр - изобретение новейшего времени.
Главный герой убеждает нас в том, что контрабас совершенно незаслуженно не считается одним из лучших музыкальных инструментов: "Он опускается до МИ контроктавы. Ровно сорок одна и две десятых герца, если инструмент настроен правильно".
Что же касается верхних октав, то теоретически границ здесь нет, только практически. К примеру, я могу, если гриф использовать на полную катушку, взять ДО третьей октавы...
Четырёхструнный контрабас с квартовой настройкой: МИ - ЛЯ - РЕ - СОЛЬ. Он способен взять любой верхний звук, даже тот, что уже не различает человеческий слух.
Вот таковы возможности инструмента, теоретические, с точки зрения теории физики, так сказать. Их просто не реализуют в музыкальной практике. И с духовыми дело обстоит точно так же. Как, впрочем, и с самими людьми - позволю себе образное сравнение. Я знаю людей, в душе которых вселенная, она неизмерима, бесконечна. Но до неё никому дела нет, хоть убейте. Однако это в скобках.
У главного героя контрабас 1910 года, сделанный в Южном Тироле: высота корпуса метр двенадцать, вместе с грифом метр девяносто два. Музыкант просто влюблён в свой инструмент, он знает о нём всё. И эта, скажем так, "лекция" по теории музыки завораживает читателя/зрителя, даже если адресат этого монолога совершенно не разбирается во всех этих музыкальных тонкостях.
Контрабас - единственный инструмент, который слышишь тем лучше, чем дальше от него находишься, и это порождает проблемы.
И Патрик Зюскинд, на контрасте, поворачивает монолог в сторону проблем...
... я не знаю ни одного коллеги, который добровольно выбрал бы контрабас. И это каким-то образом кое-что объясняет. Инструмент, прямо скажем, не очень удобен в обращении. Контрабас скорее, как бы это получше выразить, вечное неудобство, препятствие, а не инструмент.
И мы узнаём от главного героя, что контрабас буквально мешает жить: он требует постоянной заботы и очень бережного обращения, он чувствителен и капризен:
Если у вас гости, он немедленно выдвигается на передний план. Все и говорят исключительно о нём. Если вы хотите остаться с женщиной вдвоём, он будет стоять и наблюдать происходящее. И даже когда начнётся интимное, он будет наблюдать за вами. У вас постоянно чувство, будто он насмехается над вами, его присутствие делает любовный акт смешным. Это ощущение, естественно, передаётся партнёрше, и тогда - сами знаете - физическая любовь близка к смеху, но они плохо сочетаются друг с другом.
Контрабас вытесняет постепенно из жизни музыканта всякие человеческие отношения, в том числе и сексуальные:
Ибо вот уже два года я не имел дела с женщиной, и виноват в этом он! Последний раз это было в семьдесят восьмом, тогда я запер его в ванной, но это не помогло, дух его витал над нами словно задающая паузу фермата...
В итоге, под очередную открытую бутылочку пива, контрабасист приходит к неутешительному выводу:
... какой чудовищный инструмент! Прошу вас, внимательно взгляните на него! Просто взгляните. Он похож на расплывшуюся старую женщину. Бёдра слишком низкие, талия просто безобразна, слишком высокая и тоже оплывшая; а тут ещё эти узкие, покатые, рахитичные плечи - свихнуться от всего этого можно. А всё потому, что в плане исторического развития контрабас является гермафродитом. Внизу большая скрипка, вверху виола да гамба. Контрабас - самый безобразный, самый неуклюжий, самый неэлегантный музыкальный инструмент, который когда-либо был изобретён. Чудище лесное, а не инструмент. Временами с наслаждением разнёс бы его в щепы. Распилил на куски. Порубил топором. В щепы, а потом ещё раскрошил бы их в труху, в пыль и просеял бы через какое-нибудь деревоперерабатывающее устройство.
Но вся эта, вдруг пробудившаяся ненависть к своему инструменту объясняется ещё и тем, что контрабасист... влюблён. Влюблён в певицу, которая работает с Государственным оркестром, девушку "двадцать с небольшим", меццо-сопрано. Её зовут Сара. Но как привлечь её внимание, как обратить его на себя, если контрабасисты находятся в самом последнем ряду оркестра?
И герой придумывает способ заявить о себе Саре во время концерта, хотя такой способ, как он сам понимает, "сродни акту Герострата"... Решится ли он на это? - читайте/смотрите прекрасную пьесу Патрика Зюскинда.
"Голубка" (1987)
Как и в пьесе "Контрабас", Патрик Зюскинд в своей повести "Голубка" вновь поднимает тему "маленького человека", его драму, его "крик души". Место действия - Париж. Сюжет повести укладывается в одни сутки (в августе 1984 года).
Когда произошла эта история с голубем, выбившая из колеи его монотонное существование, Ионатану Ноэлю было уже за пятьдесят, из них последние двадцать он прожил совершенно без всяких событий и даже мысли не допускал, что с ним может произойти что-либо значительное, кроме неизбежной смерти.
В далёком 1942 году Ионатан потерял родителей, они были депортированы в концентрационный лагерь. В начале пятидесятых Ионатан, по требованию своего дяди, завербовался на три года в армию, попав в Индокитай, где
Большую часть третьего года он провалялся в лазарете с огнестрельными ранами в ступне и голени и амёбной дизентерией.
Вернувшись из армии, Ионатан (опять же по требованию дяди) женился на девушке, которая уже через четыре месяца родила ребёнка и "сбежала с каким-то тунисцем - торговцем фруктами из Марселя".
Из всех этих происшествий Ионатан сделал вывод, что полагаться на людей нельзя и, чтобы жить спокойно, следует держаться от них подальше.
Ионатан уехал в Париж, нашёл работу охранника в банке, а ещё нашёл для себя небольшую комнатку на седьмом этаже доходного дома. Вот в этой комнатушке он и проживал последние тридцать лет. С владелицей доходного дома он заключил договор и постепенно выплачивал стоимость этой комнаты, чтобы она полностью перешла в его собственность (из пятидесяти пяти тысяч франков он уже выплатил сорок семь тысяч).
Он купил себе новую кровать, встроил шкаф, застелил семь с половиной квадратных метров пола серым ковром, обклеил красными лакированными обоями угол с плитой и раковиной. У него было радио, телевизор и утюг.
Под раковиной он встроил крохотный холодильник, над изголовьем кровати повесил полку, где стояли семнадцать книг. А под кроватью уже хранилась бутылка хорошего вина, которую он собирался распить в день своего выхода на пенсию в 1998 году (то есть через 14 лет).
И вот как-то утром, в пятницу,
Он почти уже переступил порог, он уже занёс ногу, левую, он чуть было не сделал шаг - и тут он увидел её. Она сидела перед его дверью, примерно в двадцати сантиметрах от порога, в белёсом отблеске утреннего света, проникавшего через окно. Сидела, уцепившись красными когтистыми лапами за бордовый плинтус коридора, в гладком, свинцово-сером оперенье: голубка.
... Он испугался до смерти - так, вероятно, он описал бы потом этот момент, но описание было бы неточным, потому что испуг пришёл позже. Скорее он был до смерти изумлён.
Это событие нарушает весь однообразный образ жизни Ионатана Ноэля. Появление голубки повергает его в шок. И вся последующая цепочка событий этого дня повергает Ионатана в ещё более удручающее состояние:
- впервые во время несения службы охранника банка он не услышал сигнал приближающегося автомобиля директора банка, которому необходимо было открыть ворота;
- в обеденный перерыв, устроившись в парке на одной из скамеек перекусить, Ионатан случайно рвёт об выпирающий из скамьи винт форменные брюки в самом видном месте, спереди на бедре;
- залепив скотчем прореху на брюках, он проводит остаток дня на посту возле банка на солнцепёке, стараясь прикрывать руками разорванные брюки.
Всё это вместе наполняет Ионатана такой жгучей ненавистью к себе и к окружающему миру, что он готов всех, попадающих в его поле зрения, уничтожить:
Подонки! Мешки с дерьмом! Уголовники! Всех бы вас стереть с лица земли! Вот именно! Исполосовать бы в кровь плетьми и уничтожить. Расстрелять. Всех до единого и каждого в отдельности. О! Как бы ему хотелось вытащить свой пистолет и выстрелить в кого-нибудь, выстрелить прямо в кафе, пробить стеклянные витрины, так, чтобы только зазвенело и осколки посыпались, или дать автоматную очередь прямо в вереницу машин или в какой-нибудь из огромных домов напротив...
Ненависть Ионатана была такой огромной, такой "титанической", что он "из-за дыры на брюках мечтал превратить в руины целый мир!"
После окончания рабочего дня Ионатан долго гуляет по городу, стараясь успокоиться. Да и возвратиться домой он не может - из-за голубки у его двери... Голодный и уставший он добирается до гостиницы. Перед тем, как заснуть в кровати гостиничного номера, он решает: "Завтра я убью себя"...
А вот что произойдёт с Ионатаном завтра - читайте повесть Патрика Зюскинда.
Скорее всего, повесть "Голубка" носит автобиографические черты: самые банальные события, кажущиеся другим незначительными, вызывают столь бурную реакцию человека, ведущего замкнутый и нелюдимый образ жизни. В одном из предисловий Патрик Зюскинд написал:
... я также значительную часть своей жизни провожу в маленьких комнатах, которые покидаю с большой неохотой. Но я надеюсь, что однажды найду такую комнату, которая будет настолько мала и тесна, что я устану от одиночества.
И так как Зюскинд до сих пор не терпит никакое посягательство в своё личное жизненное пространство извне, такую "настолько маленькую и тесную комнату" он ещё, по-видимому, не нашёл...
"Три истории и одно наблюдение" (1995)
Небольшой сборник, состоящий из четырёх рассказов:
Тяга к глубине
Подающая надежды художница из Штутгарта на вернисаже своей первой выставки услышала замечание критика, который хотел её поощрить, а вовсе не обидеть: "То, что вы делаете, талантливо и смело, но вам ещё не хватает глубины".
Восприняв "отсутствие глубины" в своих работах как упрёк, художница постепенно впадает в депрессию и шаг за шагом разрушает не только связь с внешним миром и окружающими, но себя. Поиски "глубины" приводят, в конечном итоге, к самоубийству:
Когда деньги кончились, молодая женщина изрезала и изорвала все свои рисунки, поехала к телебашне и бросилась вниз с высоты 139 метров. Но так как погода в тот день была ветреной, она не разбилась на асфальтированной площади перед башней - ветер отнёс её на опушку леса и бросил на сосны. И всё равно она тотчас же умерла.
Интересная траектория падения вызвала многочисленные заметки в бульварной прессе. На этот случай отреагировал и тот самый критик, написав в газетной статье и такие слова: "В ней жила роковая, я бы сказал, беспощадная тяга к глубине".
Сражение
Ранним вечером в августе, когда большинство посетителей уже покинули парк, в павильоне северо-западной части Люксембургского сада остались двое мужчин, сидевших друг против друга за шахматной доской. Дюжина зрителей наблюдала за партией с таким напряжённым вниманием, что, несмотря на приближение часа аперитива, никто из них не собирался покидать место действия до окончания схватки.
Интересный рассказ Зюскинда о шахматной схватке маститого игрока и новичка-шарлатана, где одержанная победа переворачивает мировоззрение выигравшего и приводит его к довольно неожиданным выводам и решениям...
Завещание мэтра Мюссара
Живший в XVIII веке ювелир, Жан-Жак Мюссар, водивший знакомство с Жан-Жаком Руссо, пишет в своём завещании об открытии великой тайны мироздания, о "явившейся" ему "истине", ставшей идеей-фикс во все последние годы его жизни.
Теперь я скажу тебе то, чего ты никогда более не забудешь, ибо в глубине души знал всегда, точно так, как я знал это прежде, чем оно было явлено мне в откровении. Просто мы противились признанию и провозглашению истины: мир, утверждаю я, есть раковина, и она безжалостно закрывается.
Как к такому выводу пришёл Мюссар и чем он своё открытие объясняет - изложено в его завещании потомкам, из которого и состоит рассказ.
Amnesie in litteris
Наблюдение Патрика Зюскинда, которым он делится с читателем, касается такого явления, как "потеря литературной памяти":
В конце полки взгляд задерживается. Что там? Ах да, три биографии Александра Македонского. Я когда-то прочёл все три. Что я знаю об Александре Македонском? Ничего. В конце соседней полки стоят несколько фолиантов о Тридцатилетней войне, в том числе пятисотстраничная монография Вероники Веджвуд и тысячестраничный том Голо Манна о Валленштейне. Я всё это честно прочёл. Что я знаю о Тридцатилетней войне? Ничего.
И так далее и тому подобное. Причём всё это наполнено тонкой самоиронией. Нам, читателям, как бы тоже предлагают подумать над этим всем. Ведь с некоторыми книгам и авторами у нас происходит тоже самое)
Я опускаюсь на стул у письменного стола. Позор. Скандал. За тридцать лет, с тех пор как научился читать, я кое-что прочёл, не так уж много, но кое-что, а что от этого осталось? Смутное воспоминание, что во втором томе тысячестраничного романа кто-то застрелился из пистолета...
Кстати, это воспоминание рассказчика относится к роману Ф.М. Достоевского "Бесы". А вы его помните? )
Спасибо за внимание! Читайте хорошие книги!