Чужой почерк
Конверт лежал в почтовом ящике между счётом за электричество и рекламой пиццерии.
Марина достала его машинально. Плотный, желтоватый от времени — бумага явно пролежала где-то годы. На лицевой стороне — её имя. Марина Дмитриевна Соколова. Адрес правильный, вплоть до квартиры. Обратный адрес — школа номер сорок семь. Город, улица Школьная, дом четыре.
Она остановилась у лифта. Пальцы сами провели по конверту — шершавый, с лёгким запахом старой бумаги. Чем-то он пах ещё. Чем-то знакомым. Школьным.
Школа номер сорок семь. Девятый класс. Двадцать лет назад.
Валентина Сергеевна тогда раздала всем чистые листы. Напишите письмо себе в будущее, сказала она. Я отправлю их через двадцать лет. Посмотрите, о чём вы мечтали. Кем хотели стать.
Марина помнила тот день — смутно, как сквозь мутное стекло. Май. Окна открыты. Шум с улицы. Кто-то из мальчишек жаловался, что это глупо. Валентина Сергеевна улыбалась — терпеливо, как всегда.
Она написала что-то тогда. Что — не помнила.
Марина поднялась на седьмой этаж. Лифт загудел привычно — этот звук она слышала каждый вечер уже восемь лет. С тех пор, как развелась и переехала сюда.
Открыла дверь. Бросила сумку на тумбочку у входа. Ключи — в миску. Туфли — под вешалку. Всё как всегда.
Потом села на кухне, включила чайник и вскрыла конверт.
Внутри — один лист. Сложенный втрое. Бумага пожелтела, но чернила не выцвели.
Она развернула.
И замерла.
Почерк был не её.
Буквы наклонялись влево. Крупные, с нажимом. Она всегда писала мелко, с наклоном вправо.
Это не её письмо.
Кто-то подменил его двадцать лет назад.
Чужие мечты
Марина прочитала первую строчку.
«Привет, будущий я. Если ты это читаешь — значит, тебе тридцать пять».
Дальше — почерк становился торопливее. Слова набегали друг на друга. Видно было, что писавший волновался. Или торопился. Или и то, и другое.
«Мне пятнадцать. Я сижу на последней парте, потому что Валентина Сергеевна сказала, что можно сесть куда хочешь. Все пишут. Я тоже».
Чайник щёлкнул. Марина не встала.
«За окном солнце. Скоро лето. Скоро экзамены. Я ненавижу алгебру, но терплю. Мама говорит — надо. Наверное, надо».
Марина перевернула лист. На обороте — рисунок.
Два человека на крыше. Один сидит, свесив ноги. Второй стоит рядом, руки в карманах. За их спинами — солнце. Лучи нарисованы неровно, будто автор торопился. Но — талантливо. Линии уверенные. Пропорции правильные.
Под рисунком подпись: «Помнишь этот день?»
Она не помнила.
Или помнила — но смутно. Что-то про крышу школы. Последний день перед каникулами. Июнь. Жара. Кто-то звал её по имени снизу.
Марина отложила письмо. Встала. Налила чай. Руки немного дрожали — она сама не понимала почему.
Достала телефон. Открыла галерею. Пролистала до папки «Старые фото».
Там были сканы. Она сделала их три года назад, когда мама отдала ей коробку со школьными альбомами. Мама переезжала к сестре в Краснодар — освобождала квартиру. «Забери или выброшу», — сказала она тогда.
Марина забрала. Отсканировала. Ни разу потом не открывала.
Пролистала. Выпускной девятого класса — она в белой блузке, с бантом. Смешная. Походы — палатки, костёр, кто-то с гитарой. Субботники — грабли, мешки с листьями, Валентина Сергеевна в синем пальто.
И — одно фото.
Крыша школы. Солнце за спиной. Двое. Она — сидит, свесив ноги с карниза. Ноги босые, сандалии рядом. Рядом — парень в джинсовой куртке. Стоит, руки в карманах.
Тот же ракурс. Тот же момент. Один в один.
Лица не видно — снято против света. Силуэты. Но поза та же.
Марина увеличила фото. Пыталась разглядеть хоть что-то. Бесполезно. Контражур. Только контуры.
Кто его снимал? Кто этот парень? Почему она не помнит?
Она вернулась к письму. Пролистала текст.
«Я хочу рисовать. Мама говорит, это несерьёзно. Надо думать о профессии. О будущем. О деньгах. Но я всё равно буду. Художником или дизайнером — неважно. Главное — рисовать. Главное — не предать себя».
Марина закрыла глаза.
Она работала бухгалтером. Уже двенадцать лет. Сначала — в маленькой фирме. Потом — в строительной компании. Теперь — в банке. Хорошая зарплата. Стабильность. Белые стены офиса. Цифры в таблицах. Дебет-кредит. Годовые отчёты.
Когда она последний раз брала в руки карандаш?
Не помнила.
В институте был курс черчения. Она чертила схемы — аккуратно, по линейке. Это не считается.
А до этого? В школе? Рисовала ли она вообще?
Наверное. Все рисуют в детстве.
Но — серьёзно? С мечтой стать художником?
Не помнила.
В конце письма была ещё одна строчка.
«P.S. Если это не я читаю — извини. Перепутали. Меня зовут Антон Левченко. Найди меня — я отдам твоё».
Поиск
Антон Левченко.
Имя ничего не говорило. Она повторила его вслух — медленно, по слогам. Ан-тон Лев-чен-ко. Нет. Пусто.
Может, она сидела с ним за одной партой? Может, они дружили? Как можно забыть человека, с которым сидел на крыше?
Марина открыла социальные сети. Вбила в поиск. Три тысячи результатов. Слишком много. Добавила город. Возраст — тридцать пять. Школа номер сорок семь.
Один результат.
Фотография профиля — мужчина на фоне гор. Лицо в тени козырька кепки. Не разглядеть толком. Рюкзак за спиной. Ветровка.
Последний пост — полгода назад. Фото заката над озером. Подпись: «Иногда нужно просто остановиться».
Она пролистала ленту. Горы. Леса. Реки. Ни одного селфи. Ни одного фото с лицом вблизи.
Друзей — двести сорок три. Общих — ноль.
Она нажала «написать».
Курсор мигал в пустом поле.
Что написать? «Привет, я получила твоё письмо двадцатилетней давности»? Звучит как розыгрыш. Или как начало плохого фильма.
«Ты меня, наверное, не помнишь, но...»? Ещё хуже.
Пальцы зависли над клавиатурой. Она смотрела на экран. За окном темнело — май, вечера ещё короткие.
Она написала:
«Здравствуйте. Меня зовут Марина Соколова. Мы учились в одной школе. Мне пришло письмо — но это не моё. Ваше, наверное. Хотела бы вернуть».
Перечитала. Сухо. Официально. Как будто пишет клиенту банка.
Но — отправила.
Потом поняла, что написала «наверное». Глупо. Там же его имя в конце. Очевидно, что его.
Телефон лежал на столе. Марина смотрела на экран.
Прошло десять минут. Он онлайн не был.
Двадцать. По-прежнему офлайн.
Она встала. Налила чай — второй за вечер. Выпила. Вымыла чашку. Протёрла стол — хотя он был чистым.
Руки требовали действия. Любого.
Телефон пискнул.
Сообщение.
Она схватила телефон так быстро, что чуть не уронила.
«Марина. Я ждал этого письма двадцать лет. У меня твоё. Можем встретиться?»
Она перечитала трижды.
Двадцать лет. Он ждал двадцать лет.
Встреча
Суббота. Кафе на Пушкинской — он предложил, она согласилась.
Марина пришла на пятнадцать минут раньше. Выбрала столик у окна. Свет падал сквозь жалюзи — полосами по столешнице, по её рукам.
Она надела платье. Впервые за месяц — обычно джинсы и блузка. Зачем надела — сама не знала. Поправила резинку на хвосте. Резинка не сползала — но руки требовали действия.
Заказала капучино. Официантка улыбнулась — молодая, с веснушками. Принесла через три минуты. Марина смотрела на пенку и не пила.
За соседним столиком — пара. Он показывал ей что-то в телефоне. Она смеялась. Обычная суббота. Обычные люди.
Дверь открылась.
Он вошёл.
Выше среднего роста. Плечи широкие, но сутулится — совсем немного, едва заметно. Руки в карманах куртки. Седина на висках — ранняя, заметная. Лицо загорелое — видимо, много времени на воздухе.
Он не изменился. Или изменился — но она не помнила, каким он был.
Антон огляделся. Увидел её. Улыбнулся — коротко, сдержанно. Подошёл к столику.
– Марина?
Она кивнула.
– Антон.
Он сел напротив. Положил на стол конверт. Тоньше, чем тот, что она получила. Потёртый по краям. Видно, что его держали в руках — много раз.
– Это твоё, – сказал он.
Она не взяла. Пока.
– Ты помнишь меня? – спросила она.
Он потёр переносицу указательным пальцем. Подбирал слова.
– Мы сидели рядом на литературе. Полгода. Потом ты перешла в другую школу.
– Почему?
– Родители переехали. Кажется, в другой район.
Она кивнула. Это правда — отец получил квартиру от завода. Она пошла в новую школу в десятом классе.
Полгода. Она не помнила.
– Крыша, – сказала Марина. – Рисунок в твоём письме. Двое на крыше.
Он улыбнулся. Левый уголок губ поднялся выше правого. Улыбка вышла кривой — но хорошей.
– Последний день девятого класса. Ты сказала, что хочешь увидеть школу сверху. Сверху — совсем другое, сказала ты. Мы залезли через чердак. Дверь была открыта — охранник забыл. Просидели там час.
– О чём говорили?
– Обо всём. О лете. О планах. Ты рассказывала про художественную школу — хотела поступить.
Марина молчала.
– Я не помню, – сказала она наконец. – Ничего из этого.
Он кивнул. Без обиды. Без удивления.
– Двадцать лет — долго.
– Кто нас снял?
– Колька Фёдоров. Он шёл мимо, увидел нас на крыше, заорал, что мы идиоты и что он всё расскажет директору. Потом достал мыльницу и сфоткал. Сказал — для доказательства. Но директору так и не рассказал.
Марина смотрела на конверт.
– Почему ты не нашёл меня раньше?
Антон помолчал. Официантка принесла ему меню. Он заказал чёрный кофе, не открывая.
– Ты уехала, – сказал он. – Я искал — но интернет тогда был другой. Потом ты вышла замуж, сменила фамилию. Я нашёл твою страницу — но там была другая фамилия. Не узнал.
– А потом?
– Потом ты развелась — и вернула девичью. Я узнал случайно. Через Кольку того же — он остался в городе. Мы пересеклись на встрече выпускников три года назад. Он сказал: «Помнишь Маринку Соколову? Она вроде вернулась».
– Почему не написал тогда?
Он снова потёр переносицу.
– Хотел дождаться письма. Глупо, наверное. Но я подумал — если оно придёт, значит, время пришло. Если нет — значит, не судьба.
– А письмо?
– Валентина Сергеевна перепутала конверты. Она сама не заметила. Когда я получил письмо на днях — понял сразу. Почерк не мой. Маленький, аккуратный, с наклоном вправо.
– Почему не отдал тогда? Двадцать лет назад, когда получил?
Он помолчал. Официантка принесла кофе. Он кивнул, но не притронулся.
– Хотел найти тебя лично. Отдать из рук в руки. Потом — жизнь. Работа. Переезды. Три года в Новосибирске. Потом Екатеринбург. Теперь снова здесь. Я хранил его всё это время. В ящике стола. Везде возил с собой.
Марина взяла конверт. Провела пальцем по краю. Бумага была тёплой — от его рук.
– Валентина Сергеевна, – сказала она. – Она ещё жива?
Антон покачал головой.
– Три года назад. Я был на похоронах. Много народу пришло — бывшие ученики. Она хорошая была.
Тишина.
Пара за соседним столиком встала, ушла. Их место заняла женщина с ноутбуком.
– Прочитай, – сказал он. – Я не читал. Честное слово.
Она посмотрела на него.
Его глаза были серыми. Спокойными. Он не отвёл взгляд.
– Почему не читал?
– Это твоё. Не моё дело.
Марина открыла конверт.
Своё письмо
Внутри — два листка.
Первый — исписан мелким почерком с наклоном вправо. Её почерк. Она узнала его сразу — хотя за двадцать лет он изменился. Стал суше, торопливее. Но основа та же.
«Привет, Марина из будущего!»
Она читала медленно. Буквы плыли — в глазах защипало.
«Мне пятнадцать. Сейчас май, скоро лето, и я жутко боюсь. Боюсь, что вырасту и забуду, чего хотела. Мама говорит — бухгалтер, экономист, что-то надёжное. Папа молчит — он всегда молчит. А я хочу рисовать».
Марина сглотнула. Горло сжалось.
«Я хочу рисовать людей. Лица. Руки. Как они двигаются, как сидят, как смотрят. Я хочу рисовать так, чтобы люди узнавали себя. Чтобы смотрели и думали — это же я. Это правда я».
Бумага в руках дрожала. Она положила лист на стол. Придавила ладонью.
«Помнишь, как мы с Антоном сидели на крыше? Он сказал, что я классно рисую. Что у меня глаз. Что я вижу то, что другие не замечают. Никто так не говорил. Только он. Мама говорит — блажь. Папа молчит. А Антон сказал — ты талантливая».
Марина подняла глаза.
Антон смотрел в окно. Давал ей пространство. Не торопил. Не смотрел.
«Если ты это читаешь — значит, тебе тридцать пять. Ты, наверное, умная и красивая. Может, замужем. Может, есть дети. Может, живёшь в большом городе или в другой стране. Но главное — ты рисуешь? Пожалуйста, скажи, что рисуешь. Хоть иногда. Хоть для себя. Хоть на салфетках в кафе. Пожалуйста».
Она не рисовала.
Двенадцать лет — цифры в таблицах. Дебет-кредит. Годовые отчёты. Квартальные сверки. Аудит. Налоговая.
Последний раз она брала карандаш в институте. На парах по черчению. Чертила схемы — аккуратно, по линейке. Получала пятёрки. Преподаватель говорил — точная рука.
Но это не считается.
«P.S. Если ты вдруг забыла — вот тебе напоминание. Чтобы вспомнила. Чтобы не отступилась».
Она перевернула лист.
Второй листок.
Рисунок.
Тот же, что в письме Антона. Двое на крыше. Солнце за спиной.
Но — другой ракурс. Как будто нарисовано с земли, снизу вверх. Перспектива. Крыша уходит в небо. Двое — маленькие на фоне неба.
И лица видны.
Она — смеётся, откинув голову назад. Волосы растрёпаны ветром. Рот открыт — видны зубы. Он — смотрит на неё. Не на закат. Не на город. На неё.
Рисунок был хороший. По-настоящему хороший. Линии уверенные. Пропорции точные. Свет и тень — правильные.
На обороте рисунка — подпись.
«Это я нарисовала для тебя. Чтобы ты не забыла. Чтобы помнила — ты умела. Ты можешь».
Марина опустила листы.
Руки всё ещё дрожали.
– Я не помнила, – сказала она тихо.
– Что именно?
– Что хотела рисовать. Что ты говорил мне это. Что мы сидели на крыше. Что я рисовала.
Антон кивнул.
– Столько лет — долго.
– Я забыла себя.
Она посмотрела на него. Он смотрел на неё — спокойно, без ожиданий.
– Почему ты хранил это?
Он помолчал. Потёр переносицу. Отвёл взгляд в окно.
– Потому что там — ты настоящая. Та, которую я помнил. Та, которая сидела на крыше и говорила, что хочет рисовать людей. Что хочет видеть мир по-своему.
Он помолчал.
– Я думал — если она получит письмо, может, вспомнит. Может, ей это нужно.
Марина сложила письмо. Аккуратно, по сгибам. Положила в конверт. Конверт — в сумку.
– Спасибо, – сказала она.
Он улыбнулся. Криво, как тогда — она вдруг вспомнила. Эту улыбку. Левый уголок выше правого. Как двадцать лет назад. На крыше.
– Не за что.
Они допили кофе. Разговаривали ещё — о работе, о городе, о том, как изменилась школа. Легко. Как будто не было этих двадцати лет.
Или — как будто они и не нужны были. Как будто можно начать оттуда, где остановились.
Вышли из кафе.
На улице пахло сиренью. Май. Вечер. Воздух тёплый, но не жаркий.
– Что будешь делать? – спросил он.
Марина поправила резинку на хвосте. Потом — сняла её. Волосы упали на плечи. Ветер подхватил — мягко, едва заметно.
– Не знаю. Может, куплю карандаши.
Он улыбнулся.
– Хорошая идея.
Она посмотрела на небо. Солнце садилось — косые лучи между крышами. Как тогда. Как на рисунке.
– Можно я тебе напишу? – спросила она.
Он кивнул.
– Я столько времени ждал. Подожду ещё.
Она улыбнулась. Впервые за весь вечер — по-настоящему.
Пошла к метро.
На полпути остановилась. Обернулась.
Антон стоял у входа в кафе. Руки в карманах. Как тогда, на крыше. Как на фото. Как на рисунке.
Она подняла руку — коротко, будто просто поправила волосы.
Он поднял руку в ответ.
Вечером Марина достала старый блокнот. Пролистала — пустые страницы. Нашла в ящике стола карандаш — простой, незаточенный. Лежал там, наверное, года три. С тех пор, как она покупала что-то для племянника.
Заточила. Точилка нашлась в той же коробке.
Села у окна. Включила настольную лампу.
За окном — закат. Крыши домов. Антенны. Солнце между ними — красное, низкое.
Она положила карандаш на бумагу.
Рука не дрожала.
Первая линия — крыша. Неровная. Вторая — силуэт. Третья — ещё один силуэт рядом.
Она рисовала.
Впервые за столько лет.
Медленно. Неуверенно. Линии ложились криво — рука отвыкла.
Но — ложились.
На бумаге появлялись двое на крыше. Солнце за спинами. Город внизу.
И — странно — рука помнила. Не сразу. Не идеально. Но помнила. Как двигаться. Куда вести линию. Где нажать сильнее.
Как будто не было этих долгих лет.
Как будто она просто взяла паузу.
Долгую.
Но пауза закончилась.
Она рисовала до полуночи. Потом — легла спать. Впервые за месяцы уснула сразу.
Ей снилась крыша. Солнце. И кто-то рядом — с руками в карманах.
Она смеялась.
