Мария Петровна жила так, как мечтают жить многие городские, уставшие от шума и пыли.
Дом — крепкий, кирпичный, с резными наличниками, которые муж, Иван, вырезал сам долгими зимними вечерами. Сад — яблони, вишни, кусты смородины, сгибающиеся под тяжестью чёрных ягод. И воздух — такой чистый, что его хотелось пить, как родниковую воду.
Иван был мужик справный. Широкоплечий, с руками, которые, казалось, могли гвозди в узел завязывать.
Работал он у местного фермера, Павла Иваныча, на комбайне и тракторе. Технику любил, чувствовал её. Фермер на него молился: «Ваня, ты ж у меня золотой! Любую железку оживишь!» Зарабатывал Иван хорошо, в доме всегда был достаток.
Любили они друг друга той спокойной, деревенской любовью, которая не кричит на площадях, а греет тихим теплом.
Иван жену Машенькой звал, никогда голоса не повышал, с получки всегда гостинец приносил — то платок пуховый, то конфет «Мишка косолапый».
Но была в их тихой жизни червоточина. Чёрная, липкая беда, которая жила в Иване, как зверь в клетке. Он мог не пить месяцами. Работал, дом строил, сына растил. Но стоило капле попасть в рот — зверь вырывался наружу.
Иван не буянил. Не гонял жену с топором, не бил посуду. Он просто исчезал. Телом был здесь, сидел на крылечке или лежал на диване, но душа его улетала в мутный алкогольный туман. Он становился тихим, блаженным и абсолютно бесполезным.
— Ваня, ну зачем? — плакала Мария, убирая со стола пустую бутылку. — Ну ведь хорошо же жили.
— Маш, тоска… — бормотал он, глядя сквозь неё. — Душа болит, Маша.
Чем болела его душа, он и сам объяснить не мог. Вроде всё есть, а внутри — пустота, которую только водкой и зальёшь.
Когда родился Алёшка, Мария надеялась: вот оно, лекарство. Иван сына на руки взял — руки дрожали. Плакал от счастья.
— Клянусь, Маш, ни капли больше. Ради него.
Полгода держался. Ходил гордый, коляску катал. А потом — крестины, с кумом одна рюмка «за здоровье», и снова — месяц чёрной ямы.
Мария терпела. Лечила рассолом, отпаивала травами, возила к бабкам-шептуньям. Иван выходил из запоя виноватый, чинил забор, покупал ей цветы, клялся. И она верила. Потому что любила. И потому что в деревне так жили многие: «Пьёт, да не бьёт — уже золото».
***
Тот августовский день был жарким, как печка. Пшеница стояла стеной, золотая, налитая. Уборочная была в разгаре. Иван ушёл на работу затемно.
— Машунь, пирогов испеки с капустой, — попросил он, целуя её в щёку. — Вечером приду, посидим.
Мария тесто поставила, Алёшку (ему тогда пять лет было) в садик отвела. Сердце у неё почему-то ныло с утра, тревожно билось, как птица в окно.
В обед прибежал сосед, дядя Коля, весь красный, запыхавшийся. Фуражка набекрень, глаза шальные.
— Маша! Машка, беда!
— Что?! — у Марии ноги подкосились, она за косяк ухватилась. — Ваня?
— Ваня… Трактор перевернул. В речку улетел. Увезли его в районку, в реанимацию.
— Живой?
— Пока да. Но плох, Маша. Ох, плох… Говорят, выпил он. Пашка-фермер на поле проставился за окончание уборки, ну они и…
Мария не помнила, как добралась до больницы. Такси, автобус, попутка — всё слилось в один серый коридор.
Врач вышел к ней через два часа. Снял маску, потёр уставшие глаза.
— Сделали, что могли. Разрыв селезёнки, множественные переломы, черепно-мозговая. Травмы, несовместимые с жизнью. Соболезную.
Мария сползла по стеночке. Мир не рухнул с грохотом. Он просто выцвел. Стал чёрно-белым. Без Вани.
На похоронах было полсела. Мужики стояли хмурые, шапки мяли.
— Эх, Ванька, Ванька… Золотые руки, а голова дурная… — шептались бабки.
Мария стояла у гроба каменная. Она смотрела на спокойное лицо мужа и думала: «Зачем? Зачем ты променял нас на эту проклятую водку?»
Алёшка держал её за руку. Он не плакал, только испуганно жался к матери.
— Мам, папа спит?
— Спит, сынок. Навсегда уснул.
***
Алёша рос копией отца. Та же улыбка с прищуром, те же вихры непослушные, те же руки — большие, умелые. К технике тянулся с детства. В десять лет уже мопед старый перебрал, в пятнадцать — мотоцикл.
Мария смотрела на него и молилась: «Господи, только не бери от отца главного. Только не пей».
Она воспитывала его строго. Никакого пива с друзьями, никаких посиделок.
— Алексей, ты помнишь, от чего отец умер? — говорила она, когда он просился на дискотеку. — Водка — это смерть.
Алёша кивал.
— Мам, я ж не дурак. Я понимаю. Я только газировку.
После армии он вернулся возмужавшим, красивым. Женился на Кате, девушке из соседнего села. Хорошая девка, бойкая, медсестрой работала. Переехали они к Катиным родителям, там дом большой, места всем хватит.
Мария осталась одна. Но не скучала — сын с невесткой часто приезжали. Помогали огород копать, картошку сажать.
И всё бы хорошо, но стала Мария замечать неладное.
Приедут в субботу. Алёша весёлый, шутит. А глаза — блестят. Тот самый блеск, который она у Ивана видела за версту.
— Алёша, ты выпил? — спросит она тихо, пока Катя на стол накрывает.
— Да ты что, мам! Квас пил домашний. Жарко же.
А потом сядут за стол, и он рюмку нальёт. Одну, вторую.
— За встречу, мам! За здоровье!
Мария на Катю смотрит. А Катя улыбается:
— Ой, мама, да пусть выпьет. Он всю неделю пахал как проклятый. Устал мужик. Он же меру знает.
«Меру знает». Эти слова резали Марию по живому. Она знала эту меру. Она бездонная.
— Катюша, дочка, не давай ему, — шептала она невестке на кухне. — У него наследственность плохая. Отец его так же начинал.
— Ой, Мария Петровна, вы сгущаете! — отмахивалась Катя. — Сейчас другое время. Лёша не алкаш. Он работает, деньги в дом несёт. А по праздникам все пьют.
Мария замолкала. Не хотела лезть в молодую семью, быть «злой свекровью». Но сердце матери не обманешь. Она видела, как сын меняется. Как грубеет его лицо. Как дрожат руки по утрам, когда он просит рассолу. Как он становится похож на Ивана в те дни, когда «душа болела».
Алёша устроился водителем-экспедитором. Работа нервная, за рулём.
— Мам, всё под контролем, — говорил он, отводя глаза. — Я за руль ни-ни.
Но «ни-ни» становилось всё короче. Сначала только по выходным. Потом — «пивка вечером для сна». Потом — запои на три дня, которые Катя прикрывала перед начальством «больничными».
Мария пыталась говорить с сыном жёстко.
— Лёш, ты в могилу хочешь? Рядом с отцом лечь?
— Мать, не каркай! — огрызался он. — Я контролирую ситуацию! Я не батя!
Это была самая страшная ложь алкоголика: «Я не такой».
***
Осень. Дождь мелкий, противный, стучит в окно, как будто просится в дом погреться.
Мария сидела у печки, вязала носки внучке (у Алёши с Катей родилась дочка, Варенька). Телефон зазвонил резко, пронзительно.
— Алло?
— Мам… — голос Кати срывался на визг. — Мама, Лёша… Авария…
У Марии выпали спицы из рук. Время свернулось в кольцо. Опять. Опять этот звонок. Опять этот ужас.
— Живой? — только и смогла спросить она.
— Везут… В областную… Мама, приезжай!
Мария ехала в такси и молилась. Не словами, а воем внутри: «Не забирай! Вани хватит! Сына оставь! Господи, забери меня, только его оставь!»
В больнице пахло тем же запахом беды — лекарствами и хлоркой. Катя сидела в коридоре, белая как мел, кусала кулак.
Увидев свекровь, она бросилась ей на шею.
— Мама, он выпил… Немного совсем… Сказал, до магазина доедет, сигарет купит… А там дорога мокрая… И фура…
Вышел врач. Молодой, суровый.
— Кто родственники Алексея Иванова?
— Мы… Жена и мать.
Врач снял очки.
— Травмы, несовместимые с жизнью. Мы пытались запустить сердце, но… Время смерти 19:40. Соболезную.
Он помолчал и добавил жестко:
— В крови — смертельная доза алкоголя. Чудо, что водитель фуры не зацепил никого. Мог бы и других людей с собой забрать.
Мария не упала. Она окаменела. Слёз не было. Была только пустота. Огромная, чёрная дыра размером с её жизнь.
Она посмотрела на Катю. Та выла, сползая по стене.
— Я же говорила… — прошептала Мария сухими губами. — Я же просила… Не давай ему пить.
— Я не знала! Я думала, он просто пива… Мама, за что?!
***
Кладбище было старое, тихое, укрытое жёлтыми клёнами.
Две могилы рядом.
Одна осевшая, с памятником из чёрного гранита: «Иванов Иван Петрович. Любимому мужу и отцу».
Вторая — свежая, усыпанная венками и цветами. Земля ещё рыхлая, влажная. Деревянный крест.
Мария и Катя стояли рядом. Две вдовы. Две женщины, чьи жизни переехали колёса пьяного безумия.
Катя плакала навзрыд, обнимая крест.
— Лёшенька… Как же так… Варенька маленькая совсем… Как мы без тебя?
Мария стояла прямо. Ветер трепал её седые волосы, выбившиеся из-под чёрного платка. Она смотрела на фотографии.
Вот Ваня. Улыбается, щурится от солнца.
Вот Алёша. Точно такая же улыбка. Точно такой же прищур.
Отец и сын. Две капли воды. Две судьбы, написанные под копирку одной и той же проклятой рукой — рукой с рюмкой.
Мария подошла к могиле мужа. Положила руку на холодный камень.
— Ну вот, Ваня. Дождался. Привёл сына.
Потом повернулась к Кате.
— Вставай, Катя. Не реви. Слёзами горю не поможешь.
Катя подняла на неё заплаканное лицо.
— Мама, как вы это выдержали? Как вы жили потом?
— Жили, — просто сказала Мария. — Ради него жила. А теперь… теперь ради Вареньки жить будем.
Она посмотрела на небо. Серое, низкое, равнодушное.
— Только, Катя, запомни. Вареньку мы от этого убережём. Костьми лягу, но внучку этой дряни не отдам. Хватит. Напились уже нашей крови.
Мария взяла невестку под руку.
— Пошли. Холодно здесь. Мёртвым — покой, а живым — забота.
Они шли по аллее к выходу. Две фигурки в чёрном среди золотой осени.
А за спиной у них остались лежать двое мужчин. Сильных, красивых, талантливых. Мужчин, которые могли бы построить дома, вырастить сады, понянчить внуков. Но вместо этого они выбрали туман. И ушли в него, оставив тем, кто их любил, только боль и вечный вопрос: «Почему?»
Ветер сорвал с клёна последний лист и опустил его на свежий холмик, словно ставя точку в этой горькой повести.
👍Ставьте лайк, если дочитали.
✅ Подписывайтесь на канал, чтобы читать увлекательные истории.