— Подпиши. И не делай вид, что ты не понимаешь, — Инна уткнула пальцем в лист, как будто нажимала на кнопку в банкомате. — Тут внизу, рядом с галочкой. Вот.
Анна Васильевна посмотрела на лист, потом на стеклянную перегородку МФЦ, потом на табличку «Окно №7», где улыбчивая девочка на плакате обещала, что государство — это легко и без очередей.
Очередь, как назло, была. Четыре человека сидели на пластиковых стульях, две женщины стояли. У одной на коленях спал ребенок в комбинезоне, у другой — пакет с котлетами из кулинарии. На экране над головами бегала реклама: «Госуслуги — удобно!» и ниже: «Сроки предоставления услуги: до 30 дней».
— Инн, — медленно сказала Анна Васильевна, — ты мне сейчас объясни по-человечески: что я подписываю.
— Да господи… — Инна дернула плечом. — Доверенность. Обычная. Чтобы я могла за тебя дела решать. Ты же сама говорила: «Не хочу мотаться по этим кабинетам». Вот и всё.
— Обычная доверенность — это когда «получать справки» и «подавать заявления». А тут, — Анна Васильевна прищурилась, — «представлять интересы в кредитных организациях», «распоряжаться имуществом», «совершать сделки». Инночка, это не «всё». Это… это целый набор ключей от моей жизни.
Инна улыбнулась, и улыбка была такая, как у нее на работе, когда подчиненная приносила табличку не тем шрифтом: терпеливая, но уже на грани.
— Мам, ты начинаешь. Это стандартный текст, шаблон. Нотариусы всегда так пишут. Иначе потом окажется, что я не могу даже справку взять. Ты просто не в теме.
— Я не в теме, — согласилась Анна Васильевна. — Поэтому и спрашиваю.
Сотрудница МФЦ за стеклом подняла голову, увидела, что они топчутся у стола для заполнения бумаг, и сделала лицо «скорее бы вы уже, у меня план».
— Следующий! — крикнула она в микрофон так, будто в зале бежали марафонцы.
Инна шагнула к окошку и, не оглядываясь, бросила:
— Пошли. Там всё объяснят. Ты сейчас устроишь спектакль на весь зал.
— А ты? — Анна Васильевна подняла бровь. — Ты же любишь, когда всё как в отчете: цифра к цифре, подпись к подписи. Так давай и тут.
Инна резко повернулась.
— Мам, я не понимаю, в чем проблема. Я твоя дочь. Мне что, чужие люди важнее? Я тебе помогаю. Я тебе коммуналку плачу, интернет настраиваю, эти бесконечные уведомления с телефона убираю. Ты без меня даже пароль от «Госуслуг» не вспомнишь.
— Это ты так мягко говоришь «зависишь», — тихо сказала Анна Васильевна. — Приятное слово нашла.
Инна сверкнула глазами:
— Мам, ну хватит. Подпиши — и поехали. У меня через час созвон. Максим еще просил деньги на учебу, я ему обещала сегодня перевести. У меня день расписан.
Анна Васильевна вдруг почувствовала, как внутри поднимается знакомое, старое раздражение — не громкое, а вязкое, как тесто, которое не хочет отлипать от рук. Не от МФЦ, не от очереди, не от плаката — от этой уверенности, что мама — пункт в расписании.
— Инночка, — сказала она спокойно, — если у тебя день расписан, то меня туда не вписывай.
— Что? — Инна даже моргнула.
— Не вписывай меня в свои таблицы. Я не строка «прочие расходы».
Сотрудница за стеклом снова крикнула:
— Следующий! Кто по доверенности? Подходите, не задерживаем!
Инна сжала лист так, что бумага хрустнула.
— Поняла, — сказала она металлическим голосом. — Тогда делай как хочешь. Только потом не звони. Когда тебе понадобится что-то срочно — не звони. Когда тебе надо будет разбираться с квитанциями — не звони. Я устала, мам. Устала быть у тебя единственной взрослой.
Анна Васильевна посмотрела на дочь — и вдруг, очень ясно, будто кто-то подсветил прожектором, увидела: Инна не злая. Она устала. Но устала не от заботы, а от того, что мама всё еще живой человек, а не имущество с функцией «требует обслуживания».
— Инна, — сказала Анна Васильевна, — а ты когда успела решить, что я — твоя обязанность? И что за обязанность мне надо расплачиваться подписью?
— Всё, — резко выдохнула Инна. — Уходим.
Они вышли на улицу. Сырой пригородный воздух ударил в лицо. На парковке кто-то ругался с таксистом, у киоска «Шаурма» спорили двое подростков, а над входом в МФЦ висела новая камера, аккуратно следящая за всеми, кто заходил и выходил.
Инна шла быстро, каблуки отбивали дробь.
— Ты меня позоришь, — сказала она. — Ты понимаешь? Там люди сидят, у них дела. А ты устраиваешь философию.
— У людей дела, — кивнула Анна Васильевна. — А у меня, выходит, не дела? У меня что — декорации?
Инна резко остановилась.
— Мам, скажи прямо: ты мне не доверяешь?
— Прямо? — Анна Васильевна вздохнула. — Я не понимаю, что ты задумала. И это не одно и то же.
— Ничего я не задумала. — Инна сказала слишком быстро, слишком гладко. — Просто хочу, чтобы всё было нормально.
Анна Васильевна усмехнулась:
— «Нормально» — это слово такое… удобное. Им можно прикрыть всё, что угодно.
Инна отвернулась, достала телефон, начала что-то печатать. Потом подняла глаза:
— Короче. Я тебе так скажу. Если ты сейчас не подпишешь доверенность, я тебе помогать больше не буду. Вообще. Я устала бегать. И да, я имею право думать о будущем. Ты не одна на свете.
Анна Васильевна хотела ответить — и вдруг поняла, что ответ уже сидит у нее на языке, простой и злой:
— А ты имеешь право думать о будущем. Только, Инн, не делай вид, что в твоем будущем я — мебель.
Инна хлопнула дверью машины так, что сработала сигнализация у соседнего «Логана». Потом завела двигатель и, не предложив подвезти, уехала.
Анна Васильевна осталась на тротуаре с сумкой и ощущением, будто она только что подписала что-то важное — не ручкой, а сердцем. И подпись вышла неровная.
Дома было тихо. Тихо так, что слышно, как холодильник вздыхает и переключается, а батарея где-то в стене щелкает, словно у нее тоже есть мнение.
Анна Васильевна сварила кофе — крепкий, как она любила, без этих новомодных сиропов. Поставила чашку на стол и поймала себя на мысли: раньше Инна всегда говорила «только не крепкий, у тебя давление». Потом перестала говорить. Наверное, потому что перестала замечать, какой кофе у матери.
Она только сделала первый глоток, как телефон пискнул. СМС была от неизвестного номера, но с узнаваемой вежливостью:
«Уважаемая Анна Васильевна! Ваша заявка на предварительное одобрение кредита принята. С вами свяжется менеджер…»
Анна Васильевна перечитала два раза. Потом третий. Потом аккуратно положила телефон на стол, как кладут подозрительный предмет: вдруг взорвется.
Кредит.
Она никуда не подавала. Она вообще кредитов боялась, как в детстве боялась учительницы математики — не за конкретное, а за сам факт: сейчас вызовут к доске и станет стыдно на весь класс.
Телефон снова пискнул — уже звонок. Номер городской.
— Алло? — сказала Анна Васильевна.
— Анна Васильевна Петрова? — голос был бодрый, молодой, с улыбкой, которую слышно даже по телефону. — Вас беспокоит банк «…». Уточняем детали по вашей заявке. Сумма, цель кредита…
Анна Васильевна сглотнула.
— Я не подавала, — сказала она. — Вы ошиблись.
— Заявка оформлена через партнера, — не сбился голос. — Указан ваш адрес, паспортные данные, информация по объекту недвижимости…
Анна Васильевна почувствовала, как у нее в голове что-то холодно щелкнуло, как тот самый радиатор.
— Подождите, — сказала она. — Что значит «по объекту недвижимости»?
Менеджер начал перечислять: район, метраж, этаж. Всё правильно. Всё ее. Как будто кто-то прошелся по квартире с линейкой, сфотографировал каждую трещинку на подоконнике.
— Кто оформлял? — спросила Анна Васильевна.
— Указан контактный номер… — менеджер назвал телефон.
Это был Иннин номер.
Анна Васильевна молчала. Менеджер тоже молчал — профессионально, терпеливо, ожидая, когда клиентка наконец «созреет».
— Отменяйте, — сказала Анна Васильевна. — Немедленно отменяйте.
— Мы можем зафиксировать отказ, но…
— Фиксируйте, — отрезала она. — И больше мне не звоните.
Она положила трубку. Сидела минуту, не двигаясь, как будто проверяла: пол под ногами на месте? потолок не упал?
Потом вышла на лестничную площадку и постучала к Валентине — соседке, которая знала про дом всё: кто развелся, кто продал, кто кому должен, и кто зачем ставит вторую железную дверь.
Валентина открыла сразу — в халате, с мокрыми руками, пахло моющим средством и чем-то жареным.
— Ань, — сказала она, прищурившись, — по твоему лицу вижу: пришло время правды.
— Валя, — Анна Васильевна вошла и села на табурет, — ты юриста своего… помнишь? Который документы людям делает, чтобы не обманули.
— Помню. — Валентина вытерла руки. — А что?
Анна Васильевна протянула телефон со смской.
Валентина прочитала, свистнула.
— Ох ты… — сказала она без лишней морали. — Слушай, Ань. Это уже не «дочка нервная». Это уже… это уже схема.
— Какая схема? — Анна Васильевна почувствовала, что голос у нее странно дрожит, и разозлилась на собственное горло. — Я же ей ничего не подписала.
— Не подписала — молодец. Но попробовать можно и без подписи, если человек наглый. Подать «предварительную заявку» можно на данных. А потом тебя бы подвели к «ну мам, просто тут подпиши, это формальность». С букетиком и тортиком.
— Букетик… — Анна Васильевна горько усмехнулась. — Точно.
Валентина достала из кармана халата очки, надела, снова прочитала сообщение.
— Слушай, — сказала она, — ты сейчас главное сделай: спокойно. Без истерик. Иди к юристу. Не к «девочке в МФЦ», а к тому, кто людям глаза открывает. Я тебе телефон дам.
— Валя, — спросила Анна Васильевна, — а как так получилось, что я… что я не заметила, когда она стала такой?
Валентина пожала плечами — не жестко, а устало, как человек, который видел много одинаковых сюжетов в разных подъездах.
— Ань, — сказала она, — люди не становятся «такими» за ночь. Они просто однажды решают, что им можно. И дальше уже зависит от того, кто им это разрешит.
— Я? — тихо спросила Анна Васильевна.
Валентина посмотрела прямо:
— Ты. Потому что ты всегда её спасала. А спасение, знаешь, иногда развращает. Не всех — но некоторых.
Анна Васильевна кивнула. И внутри у нее поднялось не отчаяние, а что-то другое — злое, ясное, почти веселое: ну хорошо. Раз так, значит, пора учиться жить без «спасения».
Юрист оказался не «серьезным дядей с портфелем», а худым мужчиной лет сорока, в рубашке без галстука, с кружкой чая и взглядом, который как будто сразу видит, где человек врёт — даже если человек молчит.
— Анна Васильевна, — сказал он после того, как выслушал, — смотрите. Сама по себе «заявка» — еще не сделка. Но это сигнал. И если ваша дочь действительно пытается использовать вашу квартиру как ресурс для своих задач, то вас будут вести к подписи снова и снова. Мягко. С улыбкой. С обидами. С угрозами. По очереди.
Анна Васильевна сидела, сжимая сумку, как тогда в МФЦ, и думала: «Вот тебе и семейный разговор. Сидишь у чужого человека и обсуждаешь свою дочь как чужую».
— Что можно сделать? — спросила она.
Юрист отхлебнул чай.
— Вариантов несколько. Самый спокойный — вы оформляете так, чтобы без вас ничего нельзя было провернуть. Запрещаете регистрационные действия без личного присутствия. Есть юридические механизмы. Плюс — вы решаете, что будет с квартирой в перспективе: кому и на каких условиях. И делаете это так, чтобы это было вашим решением, а не чьим-то планом.
Анна Васильевна усмехнулась:
— А можно так, чтобы она наконец поняла, что мама — не банкомат?
Юрист улыбнулся — чуть-чуть, уголком губ.
— Это сложнее. Для этого бумаги не всегда помогают. Но иногда бумаги — хороший переводчик. Они переводят «я тебя люблю» на язык, который люди, увы, понимают лучше: на язык последствий.
Анна Васильевна помолчала.
— Я хочу… — она подбирала слова, — я хочу, чтобы она не могла меня загнать в угол. И чтобы она поняла, что я вижу её игру.
— Тогда делаем так, — сказал юрист. — Вы выделяете долю и оформляете её на надежную социальную организацию, с условием, что вы продолжаете жить в квартире и распоряжаться своей частью. Либо — оформляете договор, где прописано, что любые попытки давления ведут к заранее определенным последствиям. Мы всё сделаем аккуратно, законно, без театра.
— А она узнает?
— Узнает, когда захочет вас прижать и внезапно обнаружит, что рычагов меньше. — Юрист пожал плечами. — Но можно и сказать прямо. Иногда прямота экономит годы.
Анна Васильевна подумала про Инну, которая умеет считать всё — кроме того, сколько стоит доверие.
— Скажу, — решила она. — Только не сегодня. Сегодня я хочу… — она вдруг сама удивилась слову, — хочу дышать.
Юрист кивнул.
— Тогда действуем по шагам. И еще одно: вы меня простите за прямоту, но вам надо научиться говорить дочери «нет» так, чтобы оно не звучало как просьба.
Анна Васильевна вышла от него с папкой и странным облегчением. Будто кто-то выдал ей инструкцию к собственному возрасту: «в семьдесят четыре тоже можно быть автором своей жизни».
Инна появилась через неделю — без предупреждения, как проверка из налоговой. На лице — улыбка, в руках — букет, такой яркий, что ему, казалось, было жарко.
— Мамочка! — Инна вошла, как будто ничего не было. — Я соскучилась. Ну что мы как чужие? Давай мириться.
Анна Васильевна взяла букет, поставила в вазу. Цветы были красивые, спору нет. Но она вдруг подумала: «Цветы — это как запятая. Можно поставить — и смысл не меняется».
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду, — бодро сказала Инна. — И я принесла твои любимые конфеты. Без этих… дешевых. Нормальные.
Анна Васильевна вскинула бровь:
— Как трогательно. Ты помнишь, какие конфеты я люблю. Осталось вспомнить, как меня зовут.
Инна сделала вид, что не услышала.
— Мам, — сказала она, садясь за стол, — давай по делу. Я погорячилась в МФЦ, да. Но ты тоже… ты умеешь вывести. Я же не враг тебе.
— Конечно, — кивнула Анна Васильевна. — Враги обычно честнее. Они хотя бы не прячутся за словом «забота».
Инна напряглась:
— Ты про что?
Анна Васильевна положила телефон на стол и показала смс.
Инна побледнела — на секунду. Потом лицо собралось, как у человека, который быстро просчитывает ущерб.
— Это… — начала Инна, — это ошибка. Я просто смотрела варианты. Хотела узнать, можно ли… ну, чтобы тебе ремонт сделать. Ты же сама жаловалась на окна. Сквозит.
— Инна, — спокойно сказала Анна Васильевна, — я окно могу заклеить сама. И ремонт мне не нужен ценой кредита на моё имя.
Инна резко заговорила быстрее, громче — как будто громкость заменяет аргументы:
— Мам, ты не понимаешь, как это работает! Это предварительное! Просто проверка! Никто ничего не оформляет без тебя! Я же хотела как лучше!
— «Как лучше» — это когда ты меня спрашиваешь. А не когда ты за меня решаешь.
Инна хлопнула ладонью по столу:
— Да потому что если спрашивать, ты начнешь читать каждую букву и видеть заговор! Я взрослый человек. Я всё равно решаю всё в семье!
Анна Васильевна тихо рассмеялась.
— В семье? — переспросила она. — Инна, ты со мной последний раз «семьей» была, когда тебе нужен был кто-то, кто посидит с Максимом, пока ты работаешь. Тогда я была семья. А потом я стала… приложением к квартире.
Инна замолчала. Потом сказала уже другим тоном — деловым, привычным:
— Хорошо. Давай так. Мне нужна гарантия. Мне нужно понимать, что квартира останется мне. Потому что у меня обязательства. Я не могу рисковать. Мне надо перекрыть кредиты, вытащить Максима, у него перспективы. Я вкладываюсь в будущее, мам. Ты сама всегда говорила: «Думай наперед».
— Я говорила «думай наперед», — кивнула Анна Васильевна. — Но я не говорила: «Думай наперед моей подписью».
Инна резко поднялась.
— Ты сейчас хочешь меня наказать? — спросила она. — За то, что я думаю о семье?
— Я хочу тебя остановить, — ответила Анна Васильевна. — Потому что если я тебя не остановлю, ты остановишь меня. И дальше будешь объяснять, что это «ради моего удобства».
Инна посмотрела на мать, как смотрят на человека, который неожиданно отказался играть привычную роль.
— И что ты сделала? — спросила она тихо.
Анна Васильевна не стала тянуть.
— Я оформила так, что ты не сможешь использовать квартиру для своих банковских фантазий. Часть теперь оформлена на социальную организацию. Законно. Прозрачно. А моя часть — моя. И всё, что с ней делается, делается только при мне.
Инна несколько секунд молчала, потом голос сорвался:
— Ты… ты отдала чужим? Ты вообще слышишь себя? Это же… это же семья! Это должно быть в семье!
Анна Васильевна смотрела на Инну и думала: «Слово “семья” у неё звучит как “актив”».
— Семья — это когда ты приезжаешь не за подписью, — сказала она. — А просто так. Когда ты спрашиваешь: «Мам, как ты?» — и не переводишь это в цифры.
Инна сжала губы.
— Значит, так, — сказала она. — Ты решила. Хорошо. Тогда я тоже решаю. Я к тебе не езжу. И коммуналку плати сама. И если тебе что-то понадобится — не звони.
— Поняла, — кивнула Анна Васильевна. — В договоре о любви у тебя пункт «оплата услуг»?
Инна вздрогнула, будто от пощечины.
— Ты ненормальная, — сказала она. — Ты просто… ты обиделась, как девочка. Тебе скучно, вот ты и устраиваешь драму.
Анна Васильевна поднялась из-за стола. Голос у нее стал тише, но каждое слово легло, как кирпич.
— Инна. Я не устраиваю драму. Драма — это когда взрослая женщина приходит к матери и пытается оформить на неё кредит, чтобы закрыть свои дырки, а потом называет это «ремонтом окон».
Инна резко шагнула к двери.
— Ладно, — сказала она. — Ты выиграла. Поздравляю. Только потом не плачь.
Она ушла. Не хлопнула — даже это было новым. Дверь закрылась аккуратно, почти воспитанно. Как закрывают папку после разговора.
Анна Васильевна осталась в кухне, где пахло конфетами и свежей водой для цветов. И вдруг ей стало смешно: Инна принесла «нормальные конфеты», как будто можно купить ими право на чужую подпись.
Прошло время. Анна Васильевна научилась платить счета сама: Валентина показала, как в телефоне нажимать на эти бесконечные кнопки, которые специально сделаны так, чтобы человек ошибся.
— Главное — не торопись, — говорила Валентина. — Они на твоей спешке зарабатывают. Как Инка твоя, прости господи.
Анна Васильевна не обижалась. Обида — роскошь. А ей сейчас нужна была ясность.
Максим позвонил один раз.
— Баб, привет, — сказал он бодро, как человек, который звонит между делом. — Слушай, мама говорит, ты там чудишь. Это правда?
— А как ты думаешь? — спросила Анна Васильевна. — Я похожа на человека, который «чудит» просто так?
— Ну… — Максим замялся. — Я не знаю. Мама говорит, ты упрямишься.
Анна Васильевна усмехнулась:
— Максим, скажи честно: ты звонить хотел или узнать про квартиру?
Тишина была длинной, как очередь в МФЦ.
— Баб… — наконец сказал Максим, — ну ты же понимаешь, у всех сейчас сложно. Я учусь, мне надо… у нас расходы.
— Я понимаю, — сказала Анна Васильевна. — Только знаешь что? Сложно — это не оправдание, чтобы быть пустым. Сложно — это когда хочется быть человеком, но лень.
Максим обиделся:
— Ты чего так?
— Потому что иначе вы не слышите, — спокойно ответила Анна Васильевна. — Вы слышите только громко.
После этого он перестал звонить.
Зато однажды пришла девушка — из той самой организации, на которую Анна Васильевна оформила долю. Звали её Оля. Не начальница, не «социальный работник с печатью», а обычная живая молодая женщина: в куртке, с рюкзаком, с честным взглядом.
— Анна Васильевна, — сказала она, — мы не вмешиваемся в вашу жизнь. Вы живете как жили. Просто если вам нужна помощь по бытовым вопросам — мы рядом. Хоть лампочку поменять, хоть документы подсказать.
Анна Васильевна посмотрела на нее и подумала: «Вот так выглядит забота. Без условий. Без давления. Без “подпиши вот тут”».
И вдруг — как будто кто-то внутри снял пробку — ей стало легче.
Но Инна, конечно, узнала. Узнала не потому, что интересовалась мамой. А потому что пыталась снова «проверить варианты» — и уперлась лбом в юридическую стену.
Она ворвалась через пару дней, без звонка, с лицом человека, которому сказали «нет» в банке.
— Ты меня уничтожаешь, — сказала она с порога. — Ты понимаешь? Ты мне жизнь ломаешь!
Анна Васильевна даже не испугалась. Она почувствовала странное спокойствие — как будто внутри уже всё решено, и теперь остаётся только не отступить.
— Инна, — сказала она, — жизнь ломают не документы. Жизнь ломают поступки.
— Это ты меня учишь?! — Инна шагнула ближе, голос поднялся. — Ты меня учишь, когда сама всю жизнь жила за папиной спиной, а потом за моей! Ты привыкла, что тебя тянут! А теперь решила “быть независимой”! Смешно!
Анна Васильевна медленно сняла очки, протерла их, надела обратно. Тянула паузу не специально — просто не хотела сказать лишнее. Но лишнее само напрашивалось.
— Инна, — сказала она, — ты правда думаешь, что я «жила за твоей спиной»?
— А как иначе? — Инна почти кричала. — Кто всё делал? Кто? Я!
— Ты делала то, что было выгодно тебе, — спокойно ответила Анна Васильевна. — Ты делала так, чтобы я зависела. Чтобы у тебя был рычаг. И ты называла это помощью.
Инна замерла. Потом выдохнула:
— Ну да. И что? Это нормально. Так все живут.
— Нет, — сказала Анна Васильевна. — Так живут те, кто путает любовь и контроль.
Инна вдруг пошла ва-банк — это было видно по глазам: сейчас будет удар по самому больному.
— Хорошо, — сказала она. — Раз ты такая принципиальная… Тогда я скажу. Ты мне никогда не была нужна. Мне нужна была только эта квартира. Я хотела закрыть долги, помочь сыну, выбраться. И да — я рассчитывала на тебя как на ресурс. Потому что ты — мать. Ты должна.
Слова были ровные, почти спокойные. И от этого особенно страшные. Не потому что «ах, как жестоко», а потому что это было правдой — без красивых оберток.
Анна Васильевна почувствовала, как внутри всё напряглось, но не сломалось.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Наконец-то ты сказала честно. Знаешь, Инна… честность — редкий подарок от тебя.
Инна растерялась. Она ожидала слез, истерики, проклятий. А получила спокойствие.
— И что теперь? — спросила она.
— Теперь ты будешь жить с тем, что сказала, — ответила Анна Васильевна. — А я буду жить с тем, что поняла.
Инна схватила сумку.
— Ты пожалеешь, — сказала она.
Анна Васильевна улыбнулась — не ласково, а устало:
— Инна, я уже пожалела. Просто не о том, о чем ты думаешь.
Инна вышла. На этот раз дверь хлопнула — не выдержала ее внутренняя бухгалтерия. Слишком большой расход эмоций.
Анна Васильевна подошла к окну. Во дворе мальчишки гоняли мяч, кто-то ругался с доставщиком у подъезда, у мусорки стояла елка — старая, выброшенная после праздников, будто символ того, как быстро люди выбрасывают то, что еще вчера украшали.
И Анна Васильевна вдруг подумала: «Вот она, семейная драма. Не в криках. Не в красивых сценах. А в том, что человек, которого ты вырастил, однажды смотрит на тебя и видит не тебя — а квадратные метры».
Весной Анна Васильевна поехала в центр — не «к ним», а просто в город, по делам. В электричке пахло кофе из автомата и мокрыми куртками. Напротив сидела женщина с пакетом рассады и рассказывала по телефону, как сосед «опять поставил машину на газон». Жизнь шла, как идет всегда: глупо, смешно, упрямо.
Возле остановки она увидела табличку на стене невысокого здания: «Пункт помощи пожилым. Консультации, бытовая поддержка». Без пафоса, без золотых букв. Просто табличка.
Оля стояла у входа, разговаривала с мужчиной в куртке, показывала куда идти.
— Анна Васильевна! — обрадовалась она. — Вы как раз вовремя. У нас сегодня юрист принимает, бесплатные консультации.
Анна Васильевна улыбнулась:
— Я уже была у юриста. Я теперь, знаешь, как взрослый человек.
Оля рассмеялась.
И в этот момент рядом остановилась машина. Из нее вышла Инна. Стала, увидела мать — и будто споткнулась на месте. Лицо у нее было уставшее. Не злое — именно уставшее. Как у человека, который долго тащил тяжёлую сумку и вдруг понял, что сумка не исчезнет, даже если ругаться.
— Ты… — сказала Инна. — Ты тут?
— Я тут, — спокойно ответила Анна Васильевна. — А ты?
Инна кивнула на табличку:
— Я… мимо ехала. Увидела. Решила посмотреть. — Она помолчала. — Ты всё это… серьёзно?
— А ты думала, я играю? — Анна Васильевна усмехнулась. — Нет, Инна. Это не игра. Это моя жизнь.
Инна посмотрела на Олю — на ее спокойную деловитость, на то, как она держится рядом с Анной Васильевной не как «прислуга», а как человек.
— Значит, чужие люди тебе ближе, чем я, — сказала Инна.
— Чужие люди, — ответила Анна Васильевна, — не пытались оформить на меня кредит.
Инна дернулась, как от ожога.
— Ты всё не можешь забыть, — сказала она.
— Я могу забыть многое, — тихо ответила Анна Васильевна. — Но я не собираюсь забывать то, что меня делает живой. Мой разум. Мое «нет». Мое достоинство.
Инна хотела что-то сказать, но телефон у нее в сумке зазвонил. Она достала, посмотрела на экран — и лицо у нее сделалось тем самым рабочим: собранным, быстрым.
— Да, Максим, — сказала она в трубку. — Да. Переведу. Нет, не могу сейчас долго… Я занята.
Анна Васильевна смотрела на нее и вдруг увидела: Инна не умеет останавливаться. Она умеет только бежать. А когда бежишь, ты не слышишь — ни мать, ни сына, ни себя.
Инна убрала телефон и сказала уже тише:
— Слушай… мам. Я не знаю, как это чинится.
Анна Васильевна кивнула:
— Я тоже не знаю. Но, может, чинится не словами. Может, чинится тем, что ты однажды придешь — не за подписью. И не «мимо». А просто придешь.
Инна молчала. Потом выдохнула:
— Я попробую.
— Попробуй, — сказала Анна Васильевна. — Только не делай из этого очередной проект. Не надо отчета. Просто сделай.
Инна кивнула — и пошла к машине. Дошла, остановилась, оглянулась.
— Мам, — сказала она, — ты правда… не отдашь мне всё?
Анна Васильевна улыбнулась — почти весело:
— Инна, ты опять про «всё». А я — про «нас». Видишь разницу?
Инна не ответила. Села в машину и уехала.
Оля подошла ближе и тихо спросила:
— Вам нормально?
— Нормально, — сказала Анна Васильевна. — Даже смешно немного. Я всю жизнь думала, что самая страшная беда — одиночество. А оказалось, самая страшная беда — когда рядом свой человек, а ты ему нужен как бумажка с подписью.
Она посмотрела на табличку, на остановку, на людей, которые шли по своим делам.
И подумала: «Квартира — это стены. А правда — это то, что остаётся, когда стены перестают быть главным».
Конфеты Инна принесла хорошие. Только вот вкус у них был какой-то чужой. Как будто сладость — не про любовь, а про попытку оплатить прощение. А прощение, как выяснилось, не продается. Даже по акции.