Елена работала в этом доме уже почти три года. Каждое утро в 9:15 она открывала тяжёлую дубовую дверь черного хода, снимала уличные ботинки, переобувалась в серые рабочие тапочки и начинала привычный круг: кухня, гостиная, кабинет, спальни, ванная на втором этаже, лестница. Всё по часам, всё без лишних слов. Хозяева почти никогда не попадались ей на глаза раньше десяти утра, а если и попадались — здоровались сухо, как с "мебелью".
Хозяин — Артём Сергеевич, сорок семь лет, высокий, с заметно поредевшими на висках волосами и всегда чуть усталыми глазами — вообще редко бывал дома дольше двух дней подряд. Жена его, Ольга Павловна, появлялась еще реже: то в Милане на неделе моды, то в Дубае на «бизнес-встрече», то просто «отдыхает с подругами». Елена давно привыкла, что в огромном доме она чаще всего одна. Разговаривает с пылесосом, с кофемашиной, иногда с попугаем в гостиной, который принадлежал ещё покойной матери Артёма Сергеевича и повторял только две фразы: «Доброе утро, дорогая» и «Где мои деньги?».
Поэтому когда в среду утром, вытирая пыль с книжных полок в библиотеке, она услышала за спиной спокойное:
— Елена, вы сегодня вечером свободны?
— она чуть не уронила стеклянную статуэтку.
Обернулась. Артём Сергеевич стоял в дверях в тёмно-синем домашнем свитере, без галстука, без привычной напряжённой улыбки делового человека. Просто смотрел.
— Я… в смысле… — Елена запнулась. — У меня смена до шести, потом я обычно ухожу.
— А если я попрошу вас задержаться? — он сделал шаг внутрь комнаты. — Ужин. Вдвоём. В восемь часов. Наверху, в малой столовой.
Елена почувствовала, как кровь прилила к щекам. Не от смущения даже, а от какого-то нелепого, почти детского удивления. Словно ей предложили полететь на Луну.
— Я… не знаю, что надеть, — выпалила она первое, что пришло в голову.
Артём Сергеевич вдруг улыбнулся — не той дежурной улыбкой, которой он обычно отвечал на вопросы журналистов, а по-настоящему, уголками глаз.
— Наденьте что угодно. Лишь бы вам было удобно. Я не устраиваю званый вечер. Просто ужин.
Она кивнула, не зная, что ещё сказать. Он развернулся и вышел так же тихо, как вошёл.
Весь день Елена чувствовала себя персонажем чужого сна. Руки делали привычную работу, а мысли метались. «Зачем? Что ему нужно? Это проверка? Шутка? Или…»
Ровно в 19:55 она поднялась по парадной лестнице — впервые не с ведром и тряпкой, а в тёмно-вишнёвом платье, которое купила когда-то на распродаже «на всякий случай» и почему именно сегодня она одела его на работу. Платье оказалось чуть тесновато в плечах, но сидело прилично. Волосы, обычно собранные в тугой хвост, она распустила — они оказались неожиданно длинными, почти до поясницы, тёмно-каштановыми с едва заметной рыжиной на свету.
Малая столовая на втором этаже была той самой комнатой, куда Елена заходила реже всего. Там стоял длинный стол на двенадцать персон, тяжелые портьеры, хрустальная люстра. Но сегодня стол был накрыт только на два прибора — в самом конце, у окна. Свет приглушённый, свечи, никаких цветов — только белая скатерть, два бокала и бутылка красного вина в ведёрке со льдом.
Артём Сергеевич уже ждал. Тёмная рубашка, рукава закатаны до локтей. На запястье — старые часы на кожаном ремешке, которые он никогда не менял.
— Вы пришли, — сказал он, будто сам в это не верил.
— Вы приглашали, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он отодвинул для неё стул. Елена села, чувствуя себя героиней старого фильма, где всё вот-вот пойдёт не так.
Ужин принёс не официант и не повар — Артём Сергеевич принёс всё сам. Запечённая с травами рыба, картофель с розмарином, салат из руколы и грецкого ореха, сырная тарелка. Ничего особенно вычурного. Но Елена понимала: он готовил это сам. На кухне, которой она пользовалась каждый день, он сегодня провёл несколько часов.
— Вы умеете готовить? — спросила она, когда он налил вино.
— Умею три блюда. Это одно из них. Остальные два — яичница и пельмени из морозилки.
Она невольно улыбнулась.
Разговор поначалу был неловким, как будто оба боялись сказать что-то настоящее. Говорили о погоде, о том, что ремонт в оранжерее так и не закончен, о том, что попугай опять начал требовать деньги. Потом Артём Сергеевич вдруг спросил:
— Почему вы не ушли от нас раньше?
Елена посмотрела на него удивлённо.
— А зачем? Работа хорошая. Платите вовремя. Дом красивый. Что ещё нужно?
— Одиночество, — тихо сказал он. — Вы здесь одна почти всё время. Это ведь тяжело.
Она пожала плечами.
— Я привыкла. У меня дома тоже одиночество. Только там ещё и тесно.
Он кивнул, будто именно этот ответ и ждал.
Потом разговор перешёл на более опасную территорию. Он спросил про её жизнь до этого дома. Елена сначала отвечала коротко, но под его спокойным, внимательным взглядом начала говорить больше. Про мать, которая умерла, когда ей было двадцать три. Про отца, которого она почти не помнила. Про маленькую однушку в спальном районе, где зимой было холодно. Про то, как однажды ночью она проснулась от того, что сосед сверху заливал ей потолок, и поняла — больше она туда возвращаться не хочет.
— И всё-таки вы каждый вечер уходите домой, — заметил он.
— Потому что это мой дом, — ответила она. — Пусть маленький и холодный. Но мой.
Артём Сергеевич долго молчал. Потом сказал:
— Я сегодня утром собирался улететь в Цюрих. На три дня. В аэропорту развернулся и вернулся. Сказал себе, что забыл важную бумагу. А на самом деле… просто не хотел уезжать, пока вы здесь.
Елена замерла с бокалом в руке.
— Зачем вы мне это говорите?
— Потому что третий год я каждый раз, когда приезжаю домой, ищу вас глазами. Сначала думал — профессиональная деформация, привык, что в доме кто-то убирает. Потом понял — нет. Не привык. Просто хочу, чтобы вы были здесь. И не хочу, чтобы вы уходили в шесть вечера.
Она поставила бокал на стол. Очень аккуратно.
— Артём Сергеевич…
— Можно просто Артём, — перебил он. — Хотя бы сегодня.
— Артём, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Вы понимаете, что будет, если кто-нибудь узнает?
— Понимаю.
— Ольга Павловна…
— Мы не живём вместе уже два года. Официально не разводились только из-за налогов и репутации. Она знает. Я знаю, что она знает. Мы не мешаем друг другу.
Елена смотрела на него долго. Потом спросила почти шёпотом:
— И что вы хотите? Чтобы я осталась здесь… навсегда?
— Я хочу, чтобы вы перестали каждый вечер уходить в тот холодный подъезд. Хочу, чтобы вы были здесь не потому, что я плачу вам зарплату. А потому что вам здесь… хорошо.
Она опустила глаза. На скатерти дрожал крошечный отблеск от свечи.
— Мне страшно, — призналась она наконец.
— Мне тоже, — ответил он. — Но я уже устал притворяться, что мне всё равно.
Они молчали минут десять. Потом Елена встала, подошла к окну. За стеклом лежал тёмный сад, фонари вдоль дорожки, снег, который начал падать где-то после семи вечера.
— Я не знаю, как это делается, — сказала она, не оборачиваясь. — Я никогда не была… чьей-то… другой женщиной.
— Я не прошу вас быть «другой женщиной». Я прошу вас быть рядом. Просто быть.
Она повернулась. В глазах стояли слёзы, но она их не вытирала.
— Тогда я останусь до утра. А там посмотрим.
Он кивнул. Ни поцелуя, ни объятий — ничего такого, о чём пишут в романах. Просто подошёл, взял её холодную ладонь в свою и сказал:
— Спасибо.
Они допили вино. Потом он показал ей комнату на третьем этаже — ту, что всегда была заперта. Там стояли старые книги, диван у окна, маленький камин. Елена сразу поняла: это не гостевая. Это его личное пространство, куда не заходила даже Ольга.
Она осталась там до утра.
Утром она проснулась раньше него. Спустилась на кухню, сварила кофе — так, как делала это тысячу раз. Только теперь она не надевала фартук и не включала радио. Просто стояла у окна и смотрела, как светлеет небо.
Когда Артём спустился — в той же тёмно-синей рубашке, небритый, с чуть растерянным взглядом — она протянула ему чашку.
— Я всё-таки уйду сегодня в шесть, — сказала она спокойно. — Но не потому, что хочу. А потому, что мне нужно время. Понять, смогу ли я… не чувствовать себя чужой.
Он взял кофе. Кивнул.
— Сколько тебе нужно времени?
— Не знаю. Может, неделю. Может, месяц. Но я вернусь. Если ты не передумаешь.
— Я не передумаю.
Она улыбнулась — впервые за всё утро.
— Тогда до завтра, Артём.
Он проводил её до чёрного хода. Она надела старое пальто, ботинки, шерстяной шарф. На пороге обернулась и посмотрела на него.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у него появлялись морщинки у глаз.
— Я буду ждать.
Елена вышла на улицу. Снег падал крупными хлопьями. Она вдохнула морозный воздух и вдруг поняла, что впервые за три года не боится возвращаться вечером в свою однушку.
Потому что теперь у неё было куда возвращаться по-настоящему.
Она пошла к остановке, оставляя на свежем снегу аккуратные следы. А в большом доме на холме мужчина в тёмно-синей рубашке стоял у окна второго этажа и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.
И впервые за много лет ему не хотелось никуда улетать.