Когда я читала «Лес» Светланы Тюльбашевой, а потом участвовала в обсуждении книги на заседании нашего библиотечного клуба «Книгочей», я буквально ныла о том, что мне не хватило «хтони» в этой карельской истории. Потому когда «хтонь» для первой книги этого года все же была выбрана, я сперва порадовалась – ну, наконец-то!
Однако сейчас, когда закрыта последняя страница, я с облегчением выдыхаю, что книга мною закончена (ну, наконец-то!)
«Саспыгу» сравнивают с хоррорами Ари Астера, а я их весьма уважаю и часто пересматриваю («Реинкарнация» – один из моих любимых фильмов, а «Солнцестояние» в свое время сильно меня потрясло). И в итоге я ждала чего-то в этом роде.
Могу сказать так: по атмосфере попадание есть, а вот по отношению к героям… Но обо всем по порядку.
Роман Карины Шаинян «Саспыга» вызвал резко полярные отклики в литературной среде. Эта мистико-хоррорная история, разворачивающаяся на Алтае и рассказывающая о двух женщинах, потерявшихся в горах, и легендарном существе, чьё мясо освобождает человека от печалей (а по неверному мнению некоторых персонажей – и вовсе приносит удачу), получила высокую оценку критиков за атмосферность и аллегорическую глубину, но была подвергнута жёсткой критике со стороны части читателей – за путанность повествования и слабую эмоциональную вовлечённость.
Одним из наиболее часто отмечаемых достоинств «Саспыги» является её выразительное пространство – алтайские горы – и органичное соединение реалистических деталей с мифологией и мистикой региона. Критики подчёркивают, что Шаинян с почти документальной точностью воспроизводит быт туристической базы: походное снаряжение, запахи костра, звуки леса, суровую красоту тайги и гор. По словам одного из рецензентов, «в романе всё живое, всё можно почувствовать и буквально потрогать».
Эта гиперреалистичная основа постоянно нарушается вторжением сверхъестественного. В текст вплетаются фрагменты алтайского эпоса, а привычная реальность начинает трещать по швам.
Далее по тексту будут спойлеры сюжета, будьте внимательны!
В центре повествования – мифическое существо саспыга. Полуптица-полузверь (сравниваемая на уровне символов с птицей гамаюн, по крайней мере, ее именование несколько раз упоминается по тексту рядом с сюжетом о сапсыге), чьё мясо и кровь обладают невероятным вкусом и одурманивающим запахом. По легенде, тот, кто сумеет поймать саспыгу и съесть её мясо (не взглянув при этом ей в лицо), навсегда избавится от страха, тревоги и горя («освободится от печалей»). Саспыга появляется редко, её присутствие ощущается лишь по странным искажениям пространства и времени: горное пространство «троится и закручивается», время будто исчезает вовсе. Мёртвые существа отказываются оставаться мёртвыми – «лошади, съеденные волками, возвращаются живыми», а где-то рядом бродит «нелепый пернатый зверёк, та самая саспыга, о которой никто не говорит, но все ищут». Это переплетение обыденного и потустороннего создаёт плотную, хтоническую атмосферу, погружающую читателя в вязкую реальность, где граница между мифом и действительностью стирается. Не случайно героини романа сами оказываются в состоянии пограничности – между реальностью и фольклорным «междумирьем».
Описание природы Алтая стало одной из самых единодушно признанных сильных сторон книги. Горы и тайга здесь почти обретают статус самостоятельных персонажей. «Природа Алтая описана настолько притягательно, что хочется отправиться по горным тропам, чтобы всё увидеть, услышать, почувствовать. Природа становится героем романа», – пишет один из рецензентов LiveLib. Галина Юзефович и вовсе утверждает, что не влюбиться в изображённый в романе Алтай может только «совершенно бессердечный человек». В целом «Саспыга» часто определяется как пример «алтайской готики» или «захватывающего алтайского хоррора».
Нарративный стиль «Саспыги» столь же необычен, как и её мир. Роман построен нелинейно: с постоянными временными скачками, сменами точек зрения, фрагментами потока сознания. Нельзя не отметить жанровую гибридность книги – магический реализм, мистика, хоррор, фольклор, туристические байки – и смелые формальные решения, включая курсивные внутренние монологи без знаков препинания.
Эти приёмы создают эффект дезориентации и сна наяву, усиливая тревожное состояние, в котором пребывают герои. Некоторые главы представляют собой почти безостановочный поток мыслей, передающий страх и растерянность персонажей, – читатель оказывается в той же ловушке неопределённости.
Однако для многих этот художественный выбор стал серьёзным препятствием. Резкие смены перспективы и времени происходят без предупреждения, иногда внутри одной главы. Время повествования постоянно скачет, персонажи сменяются без предупреждения, и приходится продираться сквозь мысли, пытаясь понять, что вообще происходит. Некоторые читатели отмечали, что первая половина романа кажется затянутой и почти лишённой действия: героини просто углубляются в горы «в поисках того, не знаю чего» (и потому, не знаю почему!).
Особое место занимает приём ненадёжного рассказчика. Ни Катя, ни Ася не уверены, что именно происходит вокруг них и не является ли всё происходящее воздействием саспыги. Читатель знает ровно столько же, сколько и они. «Персонажи всё видят и замечают, но не могут об этом всерьёз поговорить», – подчёркивают критики. Это создаёт напряжение и усиливает ощущение тревоги, но одновременно лишает текст устойчивых опор. Даже когда Катя начинает догадываться о происходящем, она включает режим «я – великий слепой» и максимально игнорирует странное поведение Аси и ее трансформации.
Для одних читателей такая неопределённость стала источником удовольствия – роман превращается в интеллектуальную головоломку. Для других – причиной раздражения. Лично мне хотелось открыть шпаргалку, где мне просто дадут ответы: да, вот так просто.
В центре романа – Катя и Ася. Катя – прагматичная, земная, зависимая от кофе с сигаретой и мечтающая о горячей бане, но при этом жаждущая движения и новых пространств. Ася – странная, молчаливая, упрямая, говорящая загадками, с призраком погибшего жениха за спиной. У каждой – собственный голос, собственная интонация, что отмечают даже критики романа.
Тем не менее именно персонажи стали одной из самых спорных составляющих книги. Многие читатели признавались, что не смогли эмоционально к ним привязаться. «Герои не вызывают ни симпатии, ни эмоций», – пишут на LiveLib. Некоторые доходили до откровенного раздражения, признаваясь, что скорее злорадствовали над бедами героинь, чем сопереживали им. Без шуток, я отношусь к этой когорте, я лично злорадствовала и надеялась, что они обе умрут в тайге. А я не настолько плохой человек, чтобы кому-то просто так желать смерти! Просто никакой связи с героинями не возникло, они воспринимались как мухи, раздражающе летающие вокруг.
Интересно, что второстепенные персонажи – наоборот – запомнились сильнее. Например, Илья, съевший саспыгу и предавший свои убеждения, вызывает больше эмоций: от отвращения до сочувствия. А образ мёртвого жениха Аси (по кличке Панночка, который появляется в самых нелепых и тревожных формах: звонит по телефону без связи, внезапно возникает у костра, варит какао) стал почти метафизическим: он на самом деле не ищет Асю, он существует в процессе поиска. Он – сам поиск. «Это красиво и трагично».
За внешней хоррор-оболочкой «Саспыга» скрывает отчётливо выраженную аллегорию морального выбора. Саспыга выступает в роли запретного плода: она предлагает освобождение от печалей, но цена этого избавления – утрата совести и человечности. Критики проводят прямые параллели с библейским сюжетом о грехопадении.
Человек, избавляясь от тревог и страхов, «отказывается от значимой части своей человеческой природы». Персонажи, вкусившие мясо саспыги, незаметно отрекаются от всего, что составляло основу их личности. Например, один из тех, кто участвовал в походе на саспыгу и поедании ее мяса, отказывается от экологических убеждений и встаёт на сторону застройщиков, готовых разрушить сакральные земли Алтая. И он такой не один. Герои оправдываются отсутствием выбора – и роман последовательно разрушает эту логику.
Кульминацией становится прозрение главной героини Кати: «саспыгу не надо убивать, её не надо есть». Она смотрит существу в лицо – нарушая запрет – и понимает, что всегда существует возможность отказаться. «Всегда есть выбор» – этот тезис становится центральным посланием книги. Формула «саспыгу можно не есть» неоднократно подчёркивается рецензентами как ключевая идея романа. «Есть выбор. Даже в самом мраке. Можно не сожрать свою человечность».
В более широком контексте «Саспыга» прочитывается как комментарий к современному состоянию тревоги и желания эскапизма. Возможность «перестать чувствовать» оказывается соблазнительной, но разрушительной. Как отмечает один из критиков: избавляясь от беспокойства, человек отказывается от совести – и жить без неё действительно легче. Но именно совесть делает человека человеком.
В профессиональной критике «Саспыга» была встречена с большим интересом. Её называли одним из ярких примеров «локального хоррора», отмечали точное попадание в тревожный дух 2020-х годов, смелость формы, культурную укоренённость и философскую глубину. Упоминалась даже возможность экранизации.
Читательская реакция оказалась куда более неоднозначной. Средняя оценка на LiveLib колеблется около 3,7, отражая резкий разброс мнений. Одни называют роман «шикарным магическим реализмом», другие – «разочарованием года». Среди частых претензий – медленный темп, отсутствие привычного хоррор-экшена, чрезмерная зашифрованность смыслов. «Много шума из ничего. Много идей. Много заходов. А развязок – ноль», «Хочется, чтобы автор сам дал разгадки. Я устал всё домысливать», – формулируют недовольные читатели.
Я люблю книги с подтекстами. Мне нравится разбирать метафоры, строить гипотезы. Но «Саспыга» – не тот случай. Здесь символов много. Слишком. Как будто автор насыпал в мешок идей, хорошо их потряс, и высыпал на стол. Разбирай сама. Иногда это работает, но здесь – нет. Я не почувствовала, что кто-то хочет мне что-то сказать. Скорее, что от меня ждут, что я сама всё придумаю. Иногда это интересно. Но здесь я устала. Мне хотелось шпаргалку. Прямо. В лоб. Потому что это не та книга, в которой я хочу копаться.
Может, я просто выросла. Когда-то мне казалось: чем непонятнее, тем глубже. Теперь – нет. Я не стыжусь признаться: люблю реалистичное повествование, простую структуру. Мне больше не нужно, чтобы книга была загадкой. Мне нужно, чтобы она была чем-то моим.
Главное ощущение от чтения – не страх, не грусть, не восторг. А болото. Ты сидишь, не двигаешься, боишься пошевелиться, чтобы не пойти ко дну. Грязь уже проникла под одежду, под ногти, в само тело. И в какой-то момент ты уже не знаешь – ты в книге или она в тебе.
Возможно, именно это и делает «Саспыгу» хорошей книгой. Но это не та книга, в которой хочется остаться. Это не «хочу вернуться». Это «выбраться бы поскорее». Это притча, рассказанная ради притчи. Это миф без героя. Это сильная книга. Но она прошла мимо.
Я не буду ругать «Саспыгу». Это не та книга, о которой пишут «плохо». Это книга, к которой просто не хочется возвращаться. Которую ты уважаешь, но не любишь. Которая будет любима другими. Возможно, многими. Но не мной.
В конечном счете: «Саспыга» – роман амбициозный, атмосферный и принципиально неоднозначный. «Саспыга» – книга-испытание. Он предлагает не сюжет в привычном смысле, а состояние, опыт пребывания в мире тревоги, мифа и морального выбора. Для одних это – завораживающий и глубокий литературный хоррор, для других – ускользающий и утомительный текст без чёткой опоры. Если вам близки хтонический саспиенс, нелинейный поток сознания, дикая природа и моральный выбор – это попадание. Если хочется сочувствовать героям, понимать, что происходит, и получать ясные ответы – выберите другую книгу.