— Эту рухлядь — на помойку! И диван этот серый тоже, он как гробовая крышка. Я сюда свой гарнитур «Мадонна» привезу, хоть на людей станете похожи! Грузчики, чего встали? Выносите!
Я уронила пакет с продуктами. Яйца хрустнули, и по ламинату потекла желтая жижа, но мне было плевать. Посреди моей гостиной, уперев руки в необъятные бока, стояла Тамара Игоревна. Моя свекровь. А двое потных мужиков в грязных комбинезонах уже тащили к выходу мое любимое кресло — то самое, дизайнерское, которое я везла под заказ из Италии и за которое выплачивала кредит полгода.
— Поставьте на место! — заорала я так, что у одного из грузчиков кепка сползла на глаза. — Немедленно! Кто вы вообще такие?
Тамара Игоревна повернулась ко мне, и на её лице расплылась снисходительная улыбка, от которой мне захотелось выть.
— Ой, Ленка, пришла? А мы тут уют наводим. Виталик сказал, ты на работе до восьми, хотели сюрприз сделать. А то живешь, как в больнице — стены белые, мебель какая-то куцая. Ни ковров, ни хрусталя. Стыдно людей в дом позвать!
Я перешагнула через лужу из яиц и подлетела к ней.
— Какой сюрприз? Тамара Игоревна, это моя квартира! Кто вам дал право трогать мои вещи? Где Виталик?
— Виталик в гараж поехал, машину мою встречать, с гарнитуром, — она махнула рукой, словно отгоняла назойливую муху. — И не ори на мать. Твоя квартира — это пока ты одна была. А теперь вы семья. Значит, всё общее. А раз вы молодые-глупые, вкуса нет, я, как старшая, взяла руководство на себя. Всё, не мешай. Ребята, давайте диван!
— Пошли вон! — я развернулась к грузчикам. — Я сейчас полицию вызову! Это кража со взломом!
Грузчики переглянулись. Тот, что постарше, сплюнул на пол (на мой дубовый паркет!) и буркнул:
— Хозяйка, вы там сами разберитесь. Нам заказчица заплатила за вынос мусора и подъем мебели. Мы работаем.
— Я хозяйка! — рявкнула я. — Я! Вот паспорт, вот прописка! А эта женщина здесь никто!
В этот момент входная дверь открылась, и на пороге появился мой муж Виталик. Веселый, раскрасневшийся.
— О, Ленусь, ты уже дома? А мы тут... — он осекся, увидев мое лицо и разбитые яйца. — Мам, вы уже начали? Я же просил подождать.
— Виталик! — я подошла к нему вплотную. От него пахло пивом. — Ты отдал ей ключи? Ты разрешил выкидывать мою мебель?
Виталик виновато улыбнулся и попытался меня обнять.
— Ну чего ты начинаешь, зай? Мама хотела помочь. У неё гарнитур хороший, румынский, почти новый, всего двадцать лет стоял в зале, пылинки сдували. Она же от чистого сердца. А твое это... ну, реально, Лен, как в офисе. Неуютно.
Я смотрела на него и не узнавала. Мы женаты два года. Два года я думала, что он — моя опора. Что мы партнеры. А сейчас передо мной стоял тридцатилетний мальчик, который боялся мамочку до дрожи в коленках и ради её одобрения готов был превратить мой стильный лофт в филиал советского музея.
— Витя, — сказала я очень тихо. — Это мебель, которую я выбирала годами. Это мой дом. Ты хоть понимаешь, что вы сейчас делаете?
— Ой, да хватит ныть! — вмешалась свекровь, бесцеремонно отодвигая меня плечом. — «Выбирала» она. Денег небось угрохала тьму, а вид — тьфу. Витенька, сынок, скажи ей. Я мать, я жизнь прожила, я лучше знаю, как семье жить надо. А ты, Ленка, вообще молчи. Пришла на всё готовое, мужика окрутила, и еще голос повышаешь? Ты здесь никто, пока детей не родила! Птичьи права у тебя, поняла? Я здесь теперь буду порядки наводить, чтобы духу твоего феминистского не было!
«Пришла на всё готовое»? У меня в глазах потемнело.
Я купила эту квартиру за пять лет до встречи с Виталиком. Я пахала на двух работах, без отпусков, ела гречку, одевалась в секонд-хендах, чтобы закрыть ипотеку. Я каждый гвоздь здесь знаю.
Виталик пришел ко мне с одним чемоданом носков и игровой приставкой. Его зарплаты хватало ровно на его же «хотелки» и бензин. Коммуналку, еду, быт — всё тянула я. И молчала, потому что «любила». Потому что «у него временные трудности».
— Значит, птичьи права? — переспросила я, чувствуя, как внутри разливается ледяное спокойствие. Это была точка невозврата.
— Именно! — торжествующе заявила Тамара Игоревна. — И ключи у меня теперь свои есть, Витенька сделал. Так что буду приходить, проверять, как ты мужа кормишь, как убираешь. А то ишь, цаца какая, работает она. Баба должна домом заниматься!
Я достала телефон. Руки не дрожали. Наоборот, пальцы двигались с пугающей точностью.
— Алло, полиция? Дежурная часть? Примите вызов. Незаконное проникновение в жилище, порча имущества, угрозы. Группа лиц. Адрес... Да, жду.
Виталик побелел.
— Лен, ты че? Ты совсем ку-ку? Какая полиция? Это же мама!
— Это посторонняя гражданка, которая прямо сейчас пытается украсть мой диван, — отрезала я. — А ты — соучастник.
— Да ты блефуешь! — взвизгнула свекровь, но в её глазках забегал страх. — Витя, скажи ей! Я мать! Я имею право!
— Вы не имеете права даже дышать в мою сторону без разрешения, — я подошла к двери и встала в проеме, блокируя выход грузчикам, которые уже смекнули, что дело пахнет жареным, и пытались тихо слиться. — Стоять! Диван на место. Кресло на место. Иначе в заявлении я напишу, что вы украли еще и золото, которое лежало в шкатулке.
Грузчики, матерясь сквозь зубы, потащили мебель обратно.
Виталик бегал вокруг меня, как пудель.
— Ленуся, ну прекрати, ну давай поговорим! Мама просто погорячилась! Отмени вызов, стыдно же перед соседями!
— Стыдно, Витя, это быть альфонсом, который приводит в дом жены свою наглую родню, чтобы та уничтожала её труд.
Через двадцать минут приехал наряд. Свекровь к тому времени сменила пластинку и сидела на (моем!) диване, изображая сердечный приступ.
— Ой, убивают! Ой, невестка из дома гонит! Сыночка, защити!
Полицейский, молодой уставший парень, посмотрел на этот цирк, потом на мои документы.
— Квартира приобретена в 2018 году, собственник — вы одна. Брак зарегистрирован в 2021-м. Так?
— Так, — кивнула я. — Гражданин Иванов Виктор Сергеевич здесь не прописан. Гражданка Иванова Тамара Игоревна — тем более. Я требую, чтобы они покинули помещение и вернули ключи.
— Витя! — взвыла свекровь. — Скажи им! Ты же муж!
— Гражданин, — полицейский повернулся к моему мужу. — Регистрация есть по этому адресу?
— Нет... но мы же живем... — промямлил Виталик, сдуваясь на глазах.
— Покиньте помещение. Собственник против вашего нахождения здесь. Ключи на стол.
Виталик достал связку из кармана. Его руки тряслись. Он посмотрел на меня взглядом побитой собаки.
— Лен... Ну куда я пойду? Ночь на дворе.
— К маме, — я улыбнулась. — На гарнитур «Мадонна». Ты же так хотел уюта. Вот и живи в нем.
— Ключи, которые у гражданки, тоже заберите, — добавила я полицейскому.
Свекровь швырнула дубликат на пол.
— Будь ты проклята, гадюка! — прошипела она, проходя мимо меня. — Всю жизнь сыну испортила! Никому ты не нужна будешь, сухарь черствый!
— Зато с мебелью, — парировала я.
Когда дверь за ними закрылась, я попросила полицейских подождать еще пять минут. Вызвала мастера по замкам. Он приехал через полчаса.
Я сидела на своем итальянском кресле, пила теплую воду прямо из графина и смотрела на пустое место, где раньше стояли вещи Виталика. Я выставила его сумки на лестничную клетку.
Было тихо. В этой тишине не было слышно ни бубнежа свекрови, ни нытья мужа, ни звуков телевизора, который он смотрел круглосуточно.
Было страшно? Немного. Я осталась одна.
Но потом я посмотрела на свои белые стены, которые они хотели завесить пыльными коврами. На свой серый диван.
Я заработала на это сама. Я построила этот мир для себя. И никто, слышите, никто не имеет права приходить сюда со своим уставом и грязными сапогами.
Через час я заказала клининг, чтобы вымыть квартиру после их визита. А яйца с пола я вытерла сама. Это было несложно. Гораздо проще, чем оттирать свою жизнь от грязи, в которую меня пытались окунуть «родные люди».
Взгляд психолога:
Перед нами классический пример нарциссического расширения со стороны матери и инфантилизма со стороны мужа. Свекровь не воспринимает квартиру невестки как чужую собственность. Для неё сын — это её продолжение, её рука или нога. А значит, всё, к чему прикасается сын, автоматически становится её зоной влияния. Она искренне не понимает, почему вы возмущены. В её картине мира вы — лишь функция, «инкубатор» или «уборщица», приданная к её драгоценному ребенку. Эмпатия у таких людей отсутствует напрочь.
Почему они не изменятся? В психологии личности (опираясь на теории Кернберга или Мясищева) есть понятие ригидности характера. Такие люди, как Тамара Игоревна, глубоко убеждены в своем величии и правоте. Любая критика для них — это атака, вызывающая «нарциссическую ярость». А муж, Виталик, — типичный продукт такого воспитания. Он не сепарирован. Он не может защитить жену, потому что пойти против матери для него равносильно психологической смерти. Ждать, что он «повзрослеет» — утопия.
Что делать? Перестать вести переговоры. Вы не докажете им, что имеете право на уважение, словами. Они понимают только язык силы, закона и жестких границ. Героиня сделала всё верно: не стала вступать в эмоциональную перепалку, а использовала «взрослые» инструменты — полицию и документы. Это единственный способ сохранить психику.
Если вы сейчас живете в таком аду, где ваши границы стирают в порошок, а муж говорит «потерпи, это же мама» — не терпите. Это не закончится само. Приходите ко мне в канал, там мы учимся выстраивать оборону и выходить из таких отношений без чувства вины: Виталий Гарский