— Жанна, сделай, пожалуйста, лицо попроще, — тихо сказала я, нарезая серый хлеб толстыми ломтями. — У тебя такое выражение, будто я тебе дохлую крысу на тарелку положила, а не бутерброд со шпротами.
Жанна, моя двоюродная сестра и по совместительству главный критик всего живого, брезгливо приподняла вилкой край промасленной рыбки.
— Кать, ну ты серьёзно? Шпроты? В двадцать первом веке? Мы же вроде договаривались, что ты закажешь кейтеринг. Те брускетты с вялеными томатами и козьим сыром в прошлый раз были божественны. А это… — она обвела наманикюренным пальцем стол, заставленный тарелками. — Это же холестериновая бомба. Привет из девяностых.
Я вытерла руки о передник и посмотрела на свой стол. Хрустальная салатница (мамина, тяжеленная, с отбитым краем, который я заботливо повернула к стене) ломилась от оливье. Рядом, на овальном блюде, возлежала «Сельдь под шубой», густо промазанная майонезом, с яркой свекольной стружкой наверху. Маринованные огурчики, свои, с дачи, плавали в рассоле с укропом. Картошка дымилась, посыпанная зелёным луком. И холодец. Дрожащий, прозрачный, с ядреной горчицей в маленькой баночке рядом.
— Жанн, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри уже начинала закипать та самая пружина, которая сжималась последние полгода. — У меня день рождения. Не у тебя. И я захотела так. По-человечески.
— По‑человечески — это когда после ужина не надо хвататься за таблетки, парировала сестра, отодвигая тарелку. — Ладно, налей вина. Хоть Пино Гриджо у тебя нормальное, или тоже «Советское шампанское» из закромов достала?
Конфликт назревал давно. Даже не конфликт, а какое-то тягучее, раздражение от того, во что превратились наши посиделки. Последние пять лет любой праздник в нашем кругу напоминал соревнование: кто найдёт доставку экзотичнее, у кого сервировка лучше, кто больше знает про безглютеновую диету и осознанное потребление. Мы приходили в гости, клевали микроскопические канапе, вежливо хвалили сложные соусы, а потом, вернувшись домой, я жарила себе яичницу, потому что была голодной и злой.
А неделю назад меня прорвало. Я сидела на работе, листала ленту соцсетей, где все были идеальными, подтянутыми и ели один авокадо, и вдруг так остро захотелось того самого вкуса. Детского. Нового года, когда папа приносил ёлку, а мама резала кубиками колбасу.
Я позвонила мужу и сказала: «В субботу никаких суши и пиццы. Я буду готовить». Паша только хмыкнул: «Ты ж устанешь».
Я и правда устала. Вчера до двух ночи варила овощи. Вся кухня пропахла этим специфическим, сладковатым запахом варёной свеклы и моркови. Руки покрасились. Ногти пришлось коротко остричь. Но пока я стояла у плиты и снимала пенку с бульона для холодца, я чувствовала странное спокойствие. Будто возвращала себе что-то утраченное. Право быть немодной. Право быть сытой.
Гости начали подтягиваться к шести. Света с мужем, коллеги Паши, Жанна со своим новым ухажером — молчаливым айтишником, который смотрел на мир через очки в роговой оправе с лёгким испугом.
— Ого, — сказал Пашин коллега, Сергей, увидев стол. — Это… концептуально. Ретро-вечеринка?
— Просто ужин, — отрезала я, ставя в центр блюдо с горячими куриными бедрами. Зажаристыми, с золотистой корочкой, чесноком и перцем. Не на пару, не сувид. Просто жареная курица.
Все расселись. Повисла пауза. Обычно в этот момент все доставали телефоны и начинали фотографировать еду. Но холодец и оливье фотографировать было как-то неловко. Они не выглядели «стильно». Они выглядели просто едой.
— Ну, с днем рождения, хозяюшка! — Жанна подняла бокал, делая ударение на слове «хозяюшка» так, словно это было ругательство. — Здоровья тебе. И лёгкости. Во всех смыслах.
Мы выпили. Я положила себе ложку оливье. Настоящего, с колбасой, а не с отварной телятиной и каперсами, как сейчас модно. С солёным огурцом, а не со свежим. Вкус ударил по рецепторам — тот самый. Солёный, сытный, майонезный. Вкусный.
Света, моя школьная подруга, сидела рядом. Она выглядела измотанной. Двое детей-подростков, ипотека, муж, который вечно «в поиске себя», и работа бухгалтером, где из неё тянули жилы. Она всегда была на диете. Вечно худела, считала калории в приложении, с тоской смотрела на десерты.
— Свет, тебе положить шубы? — спросила я.
Света покосилась на Жанну, которая демонстративно жевала веточку петрушки.
— Ой, Кать, я даже не знаю… Там майонеза столько. Я после шести стараюсь не есть тяжелое. Может, просто огурчик?
Я молча взяла её тарелку и щедро, от души, положила туда большой кусок «шубы» и пару бутербродов со шпротами. Тот самый, на черном хлебе, натёртом чесноком, с кружочком огурца и шпротиной сверху.
— Ешь, — сказала я. — Один раз живём.
Света неуверенно взяла вилку. Айтишник Жанны вдруг оживился:
— А можно мне холодца? И горчицы. Я, честно говоря, с универа нормального мяса не ел, всё эти доставки…
— Конечно! — обрадовался мой Паша и тут же начал накладывать.
За столом начало происходить что-то странное. Сначала ели осторожно, словно пробуя запретный плод. Потом застучали вилки. Исчезла светская натянутость.
— Слушайте, а вы помните, как мы в общаге эту «Мимозу» делали? — вдруг рассмеялся Сергей, наворачивая картошку. — Денег не было, консервы самые дешёвые, а казалось, что ресторан.
— А я хлеб чесноком натирала, — подхватила жена Сергея. — Руки потом три дня пахли, но как же вкусно было с борщом! Кать, передай курицу, пожалуйста. И ножку, если можно, я диету с понедельника начну.
Жанна сидела с каменным лицом, цедя вино. Её «высокая планка» рушилась под натиском запаха чеснока и жареного мяса.
— Вы с ума сошли? — не выдержала она, когда Паша потянулся за третьим куском хлеба. — Это же чистый углевод! Гликемический индекс зашкаливает. Вы потом все спать захотите, никакой культурной программы не получится. Мы же хотели в «Мафию» поиграть!
— Жанн, отстань, а? — вдруг сказал её айтишник, намазывая горчицу на холодец толстым слоем. — Вкусно же, по‑настоящему вкусно. Прямо тот деревенский вкус из детства.
Жанна открыла рот, чтобы выдать очередную тираду про метаболизм и сельский менталитет, но я её перебила. Не грубо, но твёрдо.
— Жанна, в этом доме сегодня едят то, что приготовила хозяйка. Не хочешь — не ешь. Но не порти аппетит другим. Я полдня убила, чтобы это сделать. И мне не стыдно. Мне вкусно.
Сестра фыркнула, отодвинула тарелку и уткнулась в телефон. Атмосфера за столом, на секунду сгустившаяся, снова разрядилась. Люди ели. Не дегустировали, не оценивали текстуру, а просто ели. С аппетитом, с удовольствием, макая хлебом соус.
Я повернулась к Свете. Она сидела тихо, опустив голову. Перед ней была пустая тарелка — она съела всё. И «шубу», и шпроты.
— Свет, ты как? — спросила я, тронув её за плечо. — Может, добавки? Или чаю?
Света подняла на меня глаза. Они были полны слёз. Одна слеза уже катилась по щеке, смывая тональный крем.
— Светка, ты чего? — испугалась я. — Живот прихватило?
Она покачала головой и вдруг наклонилась ко мне, почти касаясь ухом моего плеча.
— Кать, — шепнула она, и голос у неё дрожал. — Я сто лет так вкусно не ела. Правда. Я всё бегу куда-то, всё худею, всё какие-то салаты из травы, йогурты обезжиренные… А тут поела — и как будто мама живая. Как будто мне десять лет, и никаких кредитов, и Витька не пьёт, и начальник не орёт. Просто тепло. Спасибо тебе.
Она всхлипнула, быстро вытерла глаза салфеткой и виновато улыбнулась.
— Прости, нервы ни к чёрту.
Я сжала её руку под столом. У меня самой защипало в носу.
— Глупая ты, Светка. Давай я тебе курицы положу. Там бедро осталось.
— Давай, — выдохнула она. — И огурчик ещё один.
Вечер закончился заполночь. Никакой «Мафии» не было. Мы просто сидели, пили чай с тортом «Наполеон» (магазинным, каюсь, на подвиг с коржами меня не хватило, но он был хороший, с заварным кремом) и разговаривали. Не про биткоины и поездки на Бали, а про жизнь. Про то, как дети растут, про то, где спина болит, про то, какие книги читали.
Жанна уехала первой. Она вызвала такси бизнес-класса, сухо чмокнула меня в щеку и сказала:
— Ну, спасибо за экскурс в историю. Надеюсь, в следующий раз всё-таки сходим в нормальный ресторан.
— Посмотрим, Жанна, — улыбнулась я. — Может быть. А может, я пельменей налеплю. Сама.
Когда последний гость ушёл, я вернулась на кухню. На столе был разгром. Гора грязной посуды, крошки, пятна от свеклы на скатерти. Паша начал собирать тарелки.
— Оставь, — сказала я, обнимая его со спины. — Завтра в посудомойку загрузим. Я сейчас не хочу.
— Ты была права, — сказал муж, разворачиваясь ко мне. — Это был лучший день рождения за последние годы. Душевно посидели.
— Ага.
— Только Жанка, конечно, яду подлила.
— Да Бог с ней, с Жанной. Она просто голодная. Злые люди — они часто просто голодные.
Я посмотрела на остатки оливье в салатнице. Завтра утром он будет ещё вкуснее. Прямо из холодильника, ложкой.
Я взяла телефон. В общем чате с девочками уже было сообщение от Светы: «Катюша, спасибо огромное! Я доехала. И знаешь что? Я завтра тоже картошки наварю. С укропом. Муж обалдеет».
Я улыбнулась и нажала «выключить» на телефоне.
Я не вернулась в СССР. Я просто вернулась к себе. К тому, что еда — это не контент для соцсетей и не враг на тарелке. Это тепло, забота и повод собрать близких за одним столом. А шпроты… Шпроты — это просто вкусно, что бы там ни говорили диетологи.
На следующий день я проснулась без будильника. Голова была ясной. Я пошла на кухню, открыла холодильник и достала миску с холодцом. Отрезала кусок черного хлеба. И пока домашние спали, устроила себе самый лучший завтрак в мире. Без угрызений совести. Без страха поправиться. С ощущением, что я в этот раз всё делаю правильно.