Молодой император Александр I, вступивший на престол в 1801 году, казался современникам загадкой. Воспитанный в духе просветительских идеалов, он мечтал не просто править, а преобразить Россию и всю Европу. Эти мечты, сформированные под глубоким влиянием его наставника — швейцарского республиканца, юриста, политического деятеля Фредерика-Сезара Лагарпа, — навсегда остались его сокровенным, хотя и неосуществимым, проектом.
Лагарп, приглашённый Екатериной II, не просто обучал великого князя французскому языку. Он заложил в душу будущего императора «возвышенный взгляд на обязанности государя в отношении к подданным» и республиканские по духу идеи о верховенстве закона и общественного блага (и это в условиях абсолютистской России!). Александр настолько проникся уроками учителя, что позднее неоднократно заявлял: «всем, что в нем есть хорошего, он обязан Лагарпу». Такая школа сформировала в нём редкий для правителя тип — идеалиста, который рассматривал свою неограниченную власть как основу для масштабных преобразований и привнесения в жизнь людей всеобщего благоденствия.
Самые сокровенные мысли молодой цесаревич изливал в письмах своему воспитателю. В знаменитом послании от 27 сентября (8 октября) 1797 года, написанном в непростой атмосфере гатчинского двора Павла I, Александр раскрыл свою заветную мечту: «после воцарения даровать России конституцию: "После чего я власть с себя сложу полностью и, если Провидению угодно будет нам способствовать, удалюсь в какой-нибудь тихий уголок, где заживу спокойно и счастливо, видя благоденствие моей отчизны и зрелищем сим наслаждаясь"». Эта фраза — ключ к пониманию раннего Александра. Иными словами, он видел себя просвещённым архитектором человеческих судеб, который, построив совершенное государственное здание, может с чистой совестью удалиться. Эта романтическая модель — «революция сверху», а затем отречение, — стала базисом его политической мечты.
Однако, эти идеи не ограничивались внутренними реформами. Под влиянием того же Лагарпа, мыслившего европейскими категориями, у Александра сложилась утопическая, но искренняя концепция «европейской федерации». Он представлял себе систему коллективной безопасности и сотрудничества христианских держав, где Россия, наследуя роль арбитра, которую играла при Екатерине II, выступила бы миротворцем и гарантом справедливого порядка. Этот идеал, далёкий от грубого имперского экспансионизма, был попыткой перенести на международную арену те же просветительские принципы права и общего блага.
Однако европейские политические элиты, наблюдавшие за восшествием Александра на престол, оценивали его не с позиции гуманных просветительских идей, а с позиции реальной политики. Для них молодой император был, прежде всего, новой переменной в сложной дипломатической игре. Близкий друг Александра, князь Адам Чарторыйский, отмечал в своих мемуарах, что начало царствования было окутано «самыми розовыми, хотя и очень неопределёнными надеждами». Иностранные послы, всматриваясь в нового государя, пытались разгадать, стоит ли за его либеральными речами твёрдая воля или это лишь маска.
Англия, чьи отношения с Павлом I достигли апогея противостояния из-за его союза с Наполеоном, имела все основания считать совершившийся 11 марта 1801 г. переворот своей победой. Новый царь Александр практически мгновенно выполнил все ключевые требования Лондона: он отозвал казачий корпус, уже выдвигавшийся в авантюрный поход на британскую Индию, отменил эмбарго на английские суда и имущество и в июне 1801 года подписал с Великобританией конвенцию, фактически похоронившую «вооруженный нейтралитет» его отца. Таким образом, для британского правительства Александр стал не просто потенциальным, а долгожданным и необходимым союзником в борьбе с наполеоновской Францией. Его либеральные замашки, идеи реформ и разговоры о конституции в далеком Петербурге не вызывали тревоги, а лишь укрепляли образ разумного монарха, с которым можно иметь дело. Английская дипломатия в считанные месяцы добилась того, что казалось невозможным при Павле – полного переформатирования русской внешней политики в свою пользу.
Совершенно иначе восприняли смену власти во Франции. Для Первого консула Наполеона Бонапарта, который сумел найти общий язык с Павлом I и строил амбициозные планы континентального союза с Россией против Англии, убийство русского императора стало тяжелейшим стратегическим ударом. Воспитанник республиканца Лагарпа, Александр I, с его репутацией либерала и англомана, виделся в Париже фигурой непредсказуемой и потенциально враждебной. Французские наблюдатели, включая посла в России, внимательно изучали нового царя, отмечая его «рыцарственность», идеализм и желание нравиться, но одновременно подозревая в неискренности и слабости. Для Наполеона, мыслившего категориями силы и конкретных договоров, мечты Александра о европейской федерации и справедливом мироустройстве казались опасным и мешающим делу благим намерением. Резкий поворот Петербурга в сторону Лондона подтвердил худшие опасения: Россия из партнера вновь превращалась в противника, что в конечном итоге привело к череде войн и кульминации 1812 года.
Что касается Пруссии и Австрии, то они видели в Александре фигуру более понятную и предсказуемую в отличие от его непредсказуемого отца. Заявления Александра I о верности принципам законности и намерении править по заветам Екатерины II вселяли надежду на стабилизацию обстановки в Европе. Однако здесь же крылась и определенная настороженность. Идеалистические порывы молодого царя, его разговоры о конституциях и правах, могли восприниматься консервативными дворами Берлина и Вены как потенциально опасный прецедент, т.к. для этих стран весьма неудобным был вопрос о правах народов, населяющих их земли (поляки, чехи, венгры). Тем не менее, в краткосрочной перспективе главным для них было то, что Российская империя выходила из опасного союза с революционной Францией и возвращалась в традиционное русло. Австрия, в частности, вскоре стала активным участником формируемой Англией и Россией Третьей антинаполеоновской коалиции.
Таким образом, международное восприятие Александра I в 1801 году формировалось под сильнейшим влиянием контраста с его отцом. Он виделся освободителем от всеобщего напряжения и неопределенности времен павловского правления, но за этим образом каждая держава разглядывала свои выгоды и риски. Для Англии он стал желанным союзником, для Франции — потерянным партнером и будущим противником, для Пруссии и Австрии — более предсказуемым и, следовательно, предпочтительным соседом. Однако за общим облегчением скрывалось и непонимание его истинных мотивов: искренний ли это идеалист, несущий новые идеи в архаичную Россию и Европу, или искусный дипломат, маскирующий имперские амбиции либеральной риторикой?