— Какие еще дальние родственники из Саратова? Пять человек проездом? Ты думаешь, у нас тут гостиница «Люкс»? Я не собираюсь стелить им на полу и слушать храп твоей тетки! Пусть бронируют хостел, я чужих людей на порог не пущу, даже чаю попить! — заявила жена, всем корпусом блокируя проход на кухню, пока муж пытался протиснуться к спасительному чайнику.
Алина не кричала. Она говорила тем особенным, низким и вибрирующим от напряжения голосом, который обычно предвещал не просто грозу, а затяжной ураган с разрушениями несущих конструкций. Она стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди, и смотрела на Павла так, словно он только что предложил развести костер посреди их единственной комнаты. Павел, сутулый и мгновенно вспотевший, переминался с ноги на ногу, тиская в руках смартфон, экран которого все еще светился предательским уведомлением из мессенджера.
— Алин, ну зачем ты так сразу... — загундосил он, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Это же тетя Люба. Сестра троюродная отца. Они всей семьей едут, детям Москву показать. У них билеты уже, поезд завтра утром прибывает. Неудобно отказывать, люди же не чужие, родная кровь все-таки. Они ненадолго, всего на два дня, переночуют и уедут.
— Родная кровь? — Алина медленно, словно пробуя слова на вкус, повторила его фразу. — Паша, ты эту «родную кровь» видел один раз в жизни, на похоронах деда, когда тебе было двенадцать лет. И, насколько я помню твои рассказы, эта тетя Люба тогда умудрилась подраться из-за сервиза.
Она сделала шаг вперед, загоняя мужа обратно в тесный коридор, где пахло обувным кремом и сыростью от их курток. Квартира, их крохотная, выстраданная тридцатиметровая «однушка», вдруг показалась Алине еще меньше. Стены словно сдвинулись, давя на плечи. Здесь вдвоем-то было тесно, если оба вставали одновременно. Утром они исполняли сложный хореографический номер, чтобы разойтись между ванной и шкафом.
— Ты вообще головой думаешь или она у тебя только чтобы шапку носить? — продолжила Алина, чеканя каждое слово. — Пять человек, Паша. Плюс нас двое. Итого семь взрослых и детей на тридцати квадратах. Ты куда их положишь? На люстру подвесишь? Или мы с тобой стоя спать будем в душевой кабине, как кони?
Павел поморщился, будто у него заболел зуб. Ему хотелось исчезнуть, раствориться в обоях, стать невидимым. Он ненавидел эти разговоры, ненавидел принимать решения, а еще больше ненавидел говорить людям «нет». Особенно родственникам, которые умели нахрапом, с деревенской простотой, вламываться в чужую жизнь, считая, что им все должны по праву рождения.
— Ну, они сказали, что неприхотливые, — промямлил он, ковыряя пальцем дырку на домашней футболке. — Сказали, кинут что-нибудь на пол, у них свои матрасы надувные вроде есть. Дети маленькие, они вообще места много не займут. Мы диван разложим, сами ляжем, а тетку с мужем на кухню...
— На кухню? — перебила Алина, и в ее глазах зажегся недобрый огонек. — На мои шесть квадратных метров? Где я даже табуретку лишнюю поставить не могу? Ты хочешь, чтобы я утром перешагивала через спящих чужих мужиков, чтобы кофе себе налить? Ты в своем уме?
Она прошла в комнату, нервным движением отдернула штору, глядя на серый, мокрый двор. Ей хотелось спокойствия. Она всю неделю пахала как проклятая, сводила отчеты, терпела идиота-начальника, только ради того, чтобы в эти выходные лежать пластом, смотреть сериалы и молчать. Просто молчать. А теперь ее муж, этот мягкотелый, безотказный увалень, решил превратить ее дом в вокзальный зал ожидания.
— Алина, ну пойми, они уже едут, — в голосе Павла прорезались истеричные нотки. Он пошел за ней в комнату, протягивая руки ладонями вверх, как нищий на паперти. — Они думают, что мы их ждем. Я не смог сразу сказать, что у нас места нет... Я думал, мы что-то придумаем. Они же простые люди, без запросов. Привезут гостинцы, сало, соленья...
— Сало мне твое даром не нужно, — отрезала она, резко оборачиваясь. — Ты понимаешь, что это значит? Это значит очередь в туалет с пяти утра. Это значит чужие волосы в моей ванне. Это значит шум, гам, включенный телевизор, разговоры эти бесконечные ни о чем. Это вонь чужими носками и перегаром, потому что твой дядя Вася или как его там, наверняка любит принять на грудь за встречу. Я не хочу этого. Я не нанималась аниматором для твоего табора.
Павел тяжело вздохнул и опустился на край дивана, который теперь казался ему эшафотом.
— И что ты предлагаешь? — спросил он тихо. — Позвонить сейчас и сказать «идите лесом»? Они уже в поезде, Алина. Они обидятся на всю жизнь. Мать узнает, скандал будет, скажет, что мы зазнались в своей Москве, родню знать не хотим.
— Мне плевать, что скажет твоя мать и на что обидится твоя тетка, — Алина подошла к нему вплотную, нависая сверху. Ее лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. — Ты создал эту проблему своим безволием, тебе ее и решать. Прямо сейчас. Берешь телефон, звонишь этой Любе и говоришь, что у нас форс-мажор. Трубу прорвало, канализацию затопило, чума, холера, ремонт, клопы — мне все равно, что ты соврешь. Но чтобы через пять минут вопрос был закрыт.
— Я не могу врать, — жалко пискнул Павел.
— Тогда скажи правду, — жестко усмехнулась жена. — Скажи: «Тетя Люба, я идиот, который не посоветовался с женой, а жена у меня стерва, которая ценит свой унитаз больше, чем вашу компанию». Выбирай формулировку, Паша. Но если они завтра появятся здесь, я устрою такое шоу, что им вокзал раем покажется.
Она отошла к окну, давая ему пространство для маневра. В комнате повисла тяжелая, душная атмосфера. Слышно было только, как тикают настенные часы, отсчитывая секунды до неизбежного краха. Павел смотрел на телефон в своей руке так, будто это была граната с выдернутой чекой. Он понимал, что Алина не шутит. Но страх перед тем, чтобы обидеть далекую, горластую тетку Любу, почему-то был сильнее страха перед собственной женой. Он сидел, тупо глядя на погасший экран, и надеялся, что, может быть, поезд сойдет с рельсов, или метеорит упадет, или Алина вдруг сжалится. Но Алина стояла спиной, прямая и несгибаемая, как фонарный столб, и жалости в ней не было ни на грамм.
— Ну? — Алина не обернулась, но Павел физически почувствовал, как ее вопрос, короткий и острый, словно скальпель, вонзился ему между лопаток. Она продолжала смотреть в окно, где сгущались осенние сумерки, превращая уютный двор в черно-серую, мокрую бездну.
Павел судорожно сглотнул вязкую слюну. Экран телефона погас, отражая его собственное перекошенное страхом лицо. Он так и не нажал кнопку вызова. Палец завис над именем «Тетя Люба», но нажать он не смог. Просто не хватило духу. В голове крутились оправдания, одно нелепее другого, и он, как утопающий, ухватился за самое безопасное.
— Не берут, — соврал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но тот предательски дрогнул и ушел в сипоту. — Наверное, связь в дороге плохая. Или спят уже, в поезде же рано ложатся. Не буду же я людей будить, Алин. Это совсем свинство.
Алина медленно развернулась. В полумраке комнаты ее лицо казалось высеченным из мрамора — холодное, неподвижное, лишенное всяких эмоций, кроме брезгливости. Она подошла к нему неслышно, по-кошачьи, и протянула руку ладонью вверх.
— Телефон, — потребовала она.
— Зачем? — Павел прижал аппарат к груди, словно это был последний спасательный круг в открытом море. В его глазах плескался животный ужас пополам с детской обидой.
— Чтобы проверить, насколько ты трус, Паша, — Алина шагнула к нему и быстрым, хищным движением выдернула смартфон из его влажных пальцев. — Дай сюда.
Она разблокировала экран — пароль у мужа был предсказуемо простым, год его рождения — и ткнула в иконку «Телефон». Список вызовов был девственно чист. Последний звонок был ей, два часа назад, с вопросом «что купить к ужину».
— «Не берут», значит? — она швырнула телефон на диван рядом с ним. Аппарат глухо стукнулся о мягкую обивку. — Ты даже не пытался. Ты сидишь тут и надеешься, что я перебешусь. Что я увижу этих людей с чемоданами, умилюсь их грязным ботинкам и побегу жарить котлеты на ораву. Ты решил взять меня измором, Паша.
Павел вскочил, лицо его пошло красными пятнами. Страх вдруг сменился злостью — той самой жалкой злостью слабого человека, которого загнали в угол и ткнули носом в собственную лужу.
— Да что ты за человек такой, Алина?! — взвизгнул он, размахивая руками. — Это же люди! Родня! Как я им скажу «нет»? «Пошли вон»? Ты совсем одичала в своей Москве, людей за мусор считаешь! Им идти некуда, они с дороги, уставшие! Ты о ком-то кроме себя и своего комфорта думать умеешь? «Моя кухня», «мой унитаз», «мой покой»... А душа у тебя есть вообще?
— Душа у меня есть, — спокойно ответила Алина, направляясь в прихожую. — А еще у меня есть инстинкт самосохранения, который у тебя атрофировался. И я не собираюсь превращать свою жизнь в ад только ради того, чтобы ты казался хорошим племянником в глазах какой-то бабы из Саратова.
Щелкнул замок. Один оборот, второй. Затем лязгнула задвижка — ночная, которую снаружи не открыть никаким ключом. Алина проверила дверь на прочность, дернув ручку, и повернулась к мужу.
— Ключи, — коротко бросила она.
— Что? — Павел опешил, остановившись посреди комнаты.
— Ключи от квартиры, Паша. На стол. Живо.
— Ты совсем сдурела? Я здесь прописан! Это и моя квартира тоже! — он попытался изобразить праведный гнев, но под тяжелым взглядом жены сдулся.
— Квартира твоя. Но пока ты ведешь себя как бесхребетная амеба, готовая сдать нашу крепость врагу, командовать парадом буду я. Ты же откроешь им. Я знаю тебя, ты откроешь. Как только они позвонят, ты побежишь вилять хвостом, лишь бы не было неловкой паузы. Ключи!
Павел, сопя и бормоча проклятия, выудил связку из кармана джинсов и швырнул их на комод. Звон металла прозвучал как капитуляция. Алина сгребла ключи и сунула их в карман своих домашних брюк.
— Отлично. Теперь мы в осаде. Телефоны я отключаю. Домофон... — она подошла к трубке, висящей у двери, и решительно выдернула штекер провода, торчащий сбоку. — Домофон не работает. Свет вечером не включаем, сделаем вид, что нас нет дома.
— Ты больная, — прошептал Павел, оседая на пуфик в прихожей. Он обхватил голову руками. — Господи, на ком я женился... Это же паранойя. Чистой воды клиника.
— Это называется личные границы, Паша. То, чего у тебя никогда не было.
Остаток вечера прошел в гробовом молчании. Квартира превратилась в бункер. Алина демонстративно занималась своими делами: заварила чай, достала книгу, но не прочитала ни страницы. Она сидела в кресле, прямая, как струна, и прислушивалась к шорохам на лестничной клетке. Павел слонялся из угла в угол, то и дело хватался за телефон, проверял мессенджеры, печатал что-то, стирал, снова печатал. В воздухе пахло корвалолом и назревающим взрывом.
Спали они, отвернувшись друг от друга к стенкам, соорудив посередине дивана баррикаду из одеяла. Хотя сном это назвать было сложно. Павел ворочался, вздыхал, пару раз вскакивал пить воду, громко шаркая тапочками. Алине казалось, что она лежит рядом с предателем, диверсантом, который только и ждет момента, чтобы открыть ворота крепости.
Утро субботы выдалось серым и промозглым. Дождь барабанил по карнизу, словно отбивал похоронный марш их выходным. Алина встала первой, приняла душ, оделась не в домашнее, а в джинсы и плотную рубашку — будто готовилась к уличной драке. Она пила кофе на кухне, глядя на пустую улицу, когда на телефон Павла, лежащий на столе, пришло сообщение.
Экран вспыхнул, и Алина, не удержавшись, скосила глаза.
«Пашка, мы подъезжаем! Через 20 минут будем. Номер вагона 12. Встречать не надо, мы на такси, адрес помним. Ставьте чайник, везем рыбу!!!»
Павел, вошедший на кухню с помятым лицом и мешками под глазами, тоже увидел сообщение. Он замер в дверях, глядя на телефон как на бомбу с обратным отсчетом.
— Двадцать минут, — констатировала Алина, делая глоток кофе. Он показался ей горьким, как желчь. — Время пошло, Паша. У тебя есть двадцать минут, чтобы придумать, как ты будешь объяснять тете Любе, почему дверь заперта, а домофон молчит.
— Я не могу так... Алина, пожалуйста, — его голос дрожал. — Давай пустим их на час? Просто чаю попить? Они увидят, что места нет, и сами уйдут в гостиницу. Я оплачу им номер, клянусь!
— Ты веришь в сказки? — усмехнулась она, не глядя на него. — «На час». Они зайдут, скинут баулы, тетка займет ванную, дети начнут крушить все, до чего дотянутся, а мужик сядет на кухне и откроет пиво. И ты слова поперек не скажешь. Нет. Никаких «на час». Оборону держим на пороге.
Павел метался по кухне, хватаясь то за голову, то за край стола. Его трясло. Телефон снова звякнул.
«Всё, сели в такси! Ждите, родные!»
— Родные, — с омерзением прошептала Алина. — Ну что ж, Паша. Готовься. Сейчас начнется штурм.
Она встала и подошла к двери, снова проверяя замки. Павел смотрел на неё с ненавистью, смешанной с отчаянием, но сделать ничего не мог. Он был заложником собственной бесхарактерности и чужой железной воли. Тишина в квартире стала звенящей, плотной, как вата. И ровно через двадцать пять минут эту тишину разорвал резкий, требовательный, пронзительный звук.
Кто-то настойчиво, не убирая пальца с кнопки, звонил в дверной звонок. Они прошли через подъезд. Кто-то из соседей открыл. Враг был у ворот.
Звонок не просто звенел — он захлебывался собственной настойчивостью, визжал, требуя внимания, как капризный ребенок в супермаркете. Кто-то по ту сторону металлической двери вдавил кнопку и держал её, не отпуская, явно считая секунды до того момента, как «любимые родственники» распахнут объятия.
Павел дернулся к двери, сработал условный рефлекс, выработанный годами дрессировки «быть хорошим для всех». Его рука уже тянулась к замку, пальцы дрожали, готовые повернуть "вертушку", но Алина оказалась быстрее. Она перехватила его запястье — жестко, больно, впиваясь ногтями в кожу, и с силой отшвырнула его руку вниз.
— Не смей, — прошипела она, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Только тронь замок, и я клянусь, Паша, ты вылетишь отсюда вместе с ними.
— Пашка! Открывай, свои! — раздался из-за двери зычный, уверенный бас тети Любы. Голос, привыкший перекрикивать рыночный шум и застольные песни, легко пробивал звукоизоляцию. — Мы звоним, звоним, вы там оглохли что ли? Или спите ещё? Обед на дворе!
Дверь содрогнулась от мощного удара кулаком. Видимо, деликатность в Саратове оставили на перроне.
— Ма-ам, я писать хочу! — заныл детский голос, и тут же кто-то пнул дверь ногой, судя по звуку — ботинком с жесткой подошвой.
Павел побелел. Его лицо, покрытое липкой испариной, напоминало маску трагического клоуна. Он был зажат между молотом и наковальней: снаружи ломился табор, который он сам, по своей глупости, притянул, а внутри стояла жена, превратившаяся в надзирателя концлагеря.
— Алина, там дети... В туалет хотят, — проскулил он, глядя на жену умоляющими глазами побитой собаки. — Нельзя же так... Это бесчеловечно.
— Бесчеловечно — это вламываться в чужой дом впятером без приглашения, — отрезала Алина. Она стояла спиной к двери, прижав плечи к холодному металлу, словно баррикада. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты спросишь «кто там», потом скажешь, что мы не можем открыть. Причина: у нас инфекция. Карантин. Тяжелая форма. Рвота, понос, температура сорок. Скажешь, что скорая только уехала.
— Я не могу такое сказать материной сестре! — выдохнул Павел, хватаясь за голову. — Она же поймет, что я вру! Она врач-лаборант, она начнет советы давать!
— Тогда скажи, что у нас потоп! Что канализацию прорвало, и мы стоим по щиколотку в дерьме! — Алина схватила его за грудки и встряхнула, да так, что его голова мотнулась. — Мне все равно, что ты придумаешь, Паша. Но если ты сейчас откроешь эту дверь, я уйду. Сразу же. И подам на развод завтра утром. Это не шантаж, это факт. Выбирай: или ты мужик, который защищает свой дом, или ты тряпка, об которую вытирают ноги все кому не лень.
Удар в дверь повторился, на этот раз сильнее, будто били ногой с размаху.
— Павел! Ты там?! — голос тети Любы стал раздраженным. — Я слышу, вы там шепчетесь! Что за цирк? Открывай, у нас сумки тяжелые, руки отваливаются! Валерка, ну-ка нажми ещё раз!
Снова этот мерзкий, сверлящий визг звонка. Он ввинчивался в мозг, словно стоматологический бур, заставляя зубы ныть от напряжения. Казалось, весь подъезд сейчас слушает этот концерт: вопли тетки, плач ребенка и бесконечную трель звонка.
Павел затравленно посмотрел на жену, потом на дверь. В глазке мелькала искаженная оптикой, огромная, раскрасневшаяся физиономия тети Любы. Рядом маячил ее муж, дядя Валера, с выражением лица человека, готового выносить дверь плечом.
— Я... я сейчас, — просипел Павел, и голос его сорвался на фальцет. Он сделал шаг к двери, не открывая замка, и прижался лбом к холодному металлу, словно искал в нем поддержки. — Тетя Люба! Это Паша!
За дверью на секунду стихло. Даже звонок заткнулся.
— Пашка! Ну наконец-то! — радостно, но с ноткой претензии гаркнула тетка. — Вы чего там, уснули? Открывай давай, у меня рыбы полная сумка, провоняет же! И Валерка в туалет хочет, сил нет терпеть!
Павел закрыл глаза. Он чувствовал спиной ледяной взгляд Алины. Она не двигалась, не дышала, просто стояла и ждала. Ждала, когда он наконец выберет, на чьей он стороне. И этот выбор был страшнее, чем прыжок с парашютом.
— Тетя Люба, мы... мы не можем открыть, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но тот предательски дрожал, как осиновый лист. — У нас тут... ситуация. Мы заболели. Очень сильно. Инфекция. Врач только ушел, сказал — карантин строгий. Заразно очень.
Повисла тишина. Тяжелая, недоверчивая тишина, какая бывает перед бурей. Павел слышал, как за дверью тяжело дышит дядя Валера.
— Чаво? — протянула тетя Люба, и в ее голосе уже не было радости, только подозрение. — Какая еще инфекция? Мы с поезда, мы не боимся! У меня с собой настойка на кедровых орехах, любую заразу убьет! Открывай, говорю, не дури! Родственники на пороге, а он комедию ломает!
— Нет, тетя Люба, правда! — Павел уже почти кричал, отчаяние захлестнуло его с головой. — Это ротавирус! Или что-то хуже! Алина пластом лежит, меня самого тошнит! Нельзя вам сюда, вы с детьми! Заразитесь, весь отпуск испортите!
— Да ты не бреши мне! — вдруг вызверилась тетка, и дверь содрогнулась от нового удара. — Я слышала, как вы там ходили! «Алина лежит»... Слышь, ты, интеллигент хренов! Мы пятьсот километров тряслись! Мы к вам ехали! Ты нас что, на улице оставишь?!
— Паша, — прошипела Алина, делая шаг к нему. — Заканчивай этот цирк. Скажи им уходить.
Но Павел не мог. Язык прилип к гортани. Он представил, как мать звонит ему вечером и плачет в трубку, как вся родня в Саратове обсуждает, какой он подлец. Ему стало физически плохо, ноги подкосились.
— Тетя Люба, ну поймите... — заскулил он.
И тут Алина не выдержала. Она грубо, рывком отодвинула мужа от двери. Павел отлетел к вешалке, чуть не сбив пальто. Алина подошла вплотную к глазку, но смотреть не стала. Она заговорила громко, четко, с той ледяной вежливостью, от которой по спине бегут мурашки.
— Любовь Ивановна, это Алина. Добрый день.
За дверью притихли. Видимо, тон Алины подействовал как ушат холодной воды.
— Алина? — голос тетки стал настороженным, боевым. — Ну здравствуй, невестушка. Что там у вас происходит? Пашка совсем с ума сошел, про вирусы какие-то плетет. Открывай, давай поговорим по-человечески.
— Мы не откроем, — отчеканила Алина. Каждое слово падало, как камень. — Павел не предупредил меня о вашем визите. У нас нет места. У нас однокомнатная квартира, и мы не готовы принимать гостей. Ни сейчас, ни через час.
— Чего?.. — выдохнула тетя Люба, словно ей дали пощечину. — Ты что несешь, девка? Мы родня! Мы с гостинцами! Какое место? Мы на полу ляжем! Ты нас что, выгоняешь?!
— Я вас не приглашала, чтобы выгонять, — спокойно парировала Алина, хотя Павел видел, как у нее побелели костяшки пальцев, сжатых в кулак. — Вы приехали без приглашения, поставили нас перед фактом. Так не делается. На соседней улице, через два дома, есть гостиница «Восход». Номера там недорогие. Сейчас я пришлю Павлу на телефон адрес, он перешлет вам.
— Ах ты ж стерва... — пророкотал бас дяди Валеры. — Люб, ты слышишь? Она нас в гостиницу посылает! Пашка! Ты где там?! Ты мужик или кто?! Твоя баба твою тетку на улицу вышвыривает, а ты молчишь?!
Павел вжался в стену, закрыв лицо руками. Ему хотелось провалиться сквозь бетон, исчезнуть, раствориться. Он ненавидел себя в этот момент больше всего на свете, но страх перед скандалом парализовал его волю.
— Паша сейчас занят, — ответила за него Алина, не меняя тона. — Он полностью согласен со мной, просто стеснялся вам сказать. Извините, но дверь мы не откроем. Не надо стучать, вы пугаете соседей, они вызовут полицию. Счастливого пути.
Она отошла от двери, как отрезала. В прихожей повисла звенящая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Павла. Но тишина длилась недолго.
За дверью разверзся ад. Тетя Люба уже не стеснялась в выражениях. Поток проклятий, перемежающийся с деревенским матом, лился рекой. Она кляла Алину, кляла «бесхребетного» Павла, кляла Москву, которая «портит людей».
— Чтоб вам пусто было! — орала она, пиная дверь напоследок. — Ноги нашей здесь больше не будет! Зазнались! Ироды! Матери всё расскажу, прокляну! Пашка, ты слышишь?! Ты мне больше не племянник! Тьфу!
— Пошли отсюда, Люба, — буркнул дядя Валера. — Не унижайся перед этой швалью. Поехали.
Слышно было, как они с грохотом подхватили сумки. Ребенок снова заплакал, но его грубо одернули. Тяжелые шаги, шарканье, удаляющиеся голоса. Потом — спасительный звук приехавшего лифта. Лязгнули двери, и гул мотора унес «родную кровь» вниз, прочь из их жизни.
В квартире стало тихо. Но это была не та уютная тишина выходного дня. Это была мертвая, выжженная тишина после бомбежки.
Алина медленно выдохнула и прислонилась спиной к стене, сползая вниз, пока не села на корточки прямо на грязный коврик. Силы покинули её мгновенно. Руки дрожали. Она обхватила колени и уткнулась в них лбом.
Павел стоял в углу, все еще прижимая руки к лицу. Он медленно опустил их. Его лицо было серым, постаревшим лет на десять. Он смотрел на жену, сидящую на полу, но не решался подойти.
— Ты довольна? — тихо спросил он. В голосе не было злости, только безмерная усталость и какая-то детская обида. — Теперь я сирота при живой родне. Мать этого не переживет. Ты просто взяла и отрезала кусок моей жизни.
Алина подняла голову. Её глаза были сухими, но в них плескалась такая тоска, что Павлу стало не по себе.
— Я спасла нашу жизнь, Паша, — глухо сказала она. — Твою и мою. Если ты этого не понимаешь, то мне тебя жаль…
— Спасла? — он горько усмехнулся. — Ты их унизила. И меня унизила. Я чувствовал себя ничтожеством, пока ты там... командовала.
— Ты и вел себя как ничтожество, — Алина встала, отряхивая колени. Жесткость вернулась в её движения. — Ты спрятался за юбку жены и позволил мне делать всю грязную работу. А теперь ты смеешь меня обвинять? Знаешь что, Паша...
Она прошла мимо него на кухню, задела плечом, но даже не обернулась.
— Иди, позвони маме. Поплачься. Расскажи, какая у тебя плохая жена. Может, полегчает. А я хочу побыть одна.
Хлопнула дверь ванной. Зашумела вода. Павел остался стоять в темной прихожей, глядя на закрытую входную дверь. Он чувствовал запах корвалола, чужих духов, просочившийся с лестничной клетки, и своего собственного, липкого позора. Он знал, что Алина права. Но простить ей эту правоту он сейчас не мог. Как не мог простить и себе свою слабость.
Он достал телефон. На экране висело непрочитанное сообщение от тети Любы: «Тварь ты, Пашка. Бог тебе судья».
Павел удалил сообщение, выключил телефон и пошел на кухню за той самой бутылкой водки, которую берег для особого случая. Случай настал, хоть и совсем не тот, о котором он мечтал. Впереди были долгие выходные в тишине, которая теперь резала уши посильнее любого крика.
Водка была тёплой и противной, она обжигала горло, но не приносила того облегчения, на которое Павел так рассчитывал. Он сидел на кухне в сгущающихся сумерках, не включая свет. За окном всё так же моросил дождь, размывая огни соседних домов в мутные жёлтые пятна. В квартире стояла тишина — густая, ватная, давящая на перепонки сильнее, чем крики тети Любы полчаса назад.
Телефон на столе ожил внезапно, зажужжав и поползши по клеёнке, как раненое насекомое. На экране высветилось одно слово: «МАМА».
Павел замер, глядя на экран, как кролик на удава. Он знал, что этот звонок неизбежен, как восход солнца, но всё равно оказался не готов. Сердце ухнуло куда-то в желудок. Он протянул руку, пальцы дрожали, и нажал «ответить».
— Алло, мам... — начал он тихо.
— Ты как посмел?! — голос матери не звучал, он визжал, срываясь на ультразвук, пробиваясь сквозь сотни километров обиды. — Ты что творишь, ирод?! Люба звонит, плачет, давление двести! Они на вокзале сидят с детьми! Родную кровь на улицу выгнал?!
— Мам, это не я... — Павел сжался на табуретке, инстинктивно прикрывая свободное ухо ладонью, будто пытаясь спрятаться от этого голоса. — Это Алина... Она сказала, что места нет. Она ключи забрала. Я ничего не мог сделать, мам!
Он врал. Врал жалко, трусливо перекладывая вину на жену, которая сидела за стеной. Ему было стыдно, до тошноты стыдно, но страх перед материнским гневом был сильнее любого стыда.
— Алина?! — взвизгнула мать. — А ты там кто? Мужик или половая тряпка? Твоя жена мою сестру с говном смешала, а ты стоял и смотрел? Да я проклинаю тот день, когда ты её в дом привёл! Она тебя окрутила, зомбировала! Ты теперь нам никто! Слышишь? Никто! Не звони мне больше, пока не станешь человеком!
В трубке раздались короткие гудки. Павел медленно опустил телефон на стол. Внутри было пусто. Совсем. Словно выскребли всё ложкой. Он налил себе еще полстакана, не заботясь о мере, и залпом выпил.
В дверном проеме появилась Алина. Она была в мягком домашнем халате, волосы влажные после душа, лицо чистое, без косметики, но пугающе бледное. Она стояла и смотрела на него — на бутылку водки, на его сгорбленную спину, на телефон, который только что стал орудием казни.
— Свалил всё на меня? — спросила она. Голос был ровным, без эмоций. Не вопрос, а утверждение.
Павел поднял на неё мутный взгляд.
— А что мне оставалось? — огрызнулся он, чувствуя, как алкоголь развязывает язык. — Ты же у нас сильная. Железная леди. Тебе всё равно, что о тебе думают. А мне с ними жить. Это моя мать, Алина! Моя родня! Ты их выгнала, а виноват буду я. Всю жизнь буду виноват.
— Я не выгнала их, Паша. Я защитила наш дом, — она прошла к окну и села на подоконник, обхватив колени руками. — Ты до сих пор не понял? Им плевать на тебя. Им плевать, удобно тебе или нет, есть у тебя деньги или нет. Им нужен был бесплатный отель и слуга. Ты для них — функция. «Пашка встретит», «Пашка даст», «Пашка потерпит».
— Это называется семья! — хлопнул ладонью по столу Павел. — У нас так принято! Помогать друг другу! А ты... ты холодная. Ты как робот. У тебя вместо сердца калькулятор. «Личные границы», «комфорт»... Тьфу!
— Семья — это мы с тобой, — тихо сказала Алина, глядя в темноту двора. — Были. По крайней мере, я так думала. Я думала, что мы строим свой мир, где нам хорошо. А оказалось, что я строю крепость, а ты тайком подкапываешь стены, чтобы впустить туда варваров, лишь бы тебя погладили по головке.
— Не смей называть их варварами! — Павел вскочил, стул с грохотом упал на пол. — Ты просто эгоистка! Ты никогда не любила моих родственников!
— Я не обязана их любить, — она наконец повернулась к нему, и в её глазах Павел увидел то, что страшнее ненависти — разочарование. Глубокое, окончательное разочарование. — Я обязана уважать тебя. И я хотела, чтобы ты уважал себя. Но ты выбрал быть хорошим сыном для мамы, хорошим племянником для тети Любы, но паршивым мужем для меня. Ты предал меня, Паша. Там, в коридоре, когда прятался за моей спиной. И сейчас, когда жаловался мамочке по телефону.
Павел открыл рот, чтобы возразить, чтобы крикнуть что-то обидное, но слова застряли в горле. Он вдруг увидел себя со стороны: пьяный, красный, жалкий мужик посреди кухни, который пытается оправдать свою трусость высокими словами о родственной любви.
— И что теперь? — спросил он хрипло, поднимая упавший стул. — Развод?
Алина молчала долго. Слышно было, как тикают часы в коридоре и как шумит холодильник.
— Не знаю, — наконец ответила она. — Прямо сейчас у меня нет сил даже на развод. Я просто хочу спать. Но так, как раньше, уже не будет. Я увидела твое истинное лицо, Паша. И оно мне не нравится.
Она спрыгнула с подоконника и пошла к выходу. У двери она остановилась, не оборачиваясь.
— Кстати, тетя Люба прислала мне смс, пока ты пил, — сказала она. — Написала, что гостиница ужасная, дорогая, и что я — ведьма, которая сгноила мужа. А еще попросила перевести им пять тысяч на карту, потому что у них не хватает на ужин.
Павел поднял голову, ошарашенный.
— И... и что ты сделала?
— Перевела, — Алина горько усмехнулась. — Чтобы они не вернулись. И заблокировала их везде. Спокойной ночи, Паша. Допивай свою водку. Завтра будет трудный день. Нам придется учиться жить друг с другом заново. Как соседям.
Она ушла, тихо прикрыв за собой дверь спальни. Щелкнул замок.
Павел остался один. Он посмотрел на телефон, потом на пустой стакан. Сообщение о переводе денег звякнуло где-то в недрах банковского приложения, подтверждая слова жены. Он представил, как тетя Люба сейчас сидит в номере, ест ужин, купленный на деньги «ведьмы», и поливает её грязью.
Впервые за вечер ему стало по-настоящему противно. Не от водки, не от страха, а от самого себя. Он понял, что Алина не просто выгнала родственников. Она сорвала с него маску, и под ней оказалась пустота.
Он подошел к раковине и вылил остатки водки в слив. Жидкость ушла с бульканьем, унося с собой остатки иллюзий. Павел выключил свет и побрел в гостиную, на диван. В спальню к жене он сегодня зайти не решится. Да и вряд ли решится в ближайшее время. Квартира была спасена от нашествия, но внутри неё теперь рушилось что-то гораздо более важное, и починить это было некому…