— Марина, ну ты же умная женщина, зачем тебе эти проблемы с налогами? — голос свекрови, Галины Петровны, звучал мягко, обволакивающе, как тёплый мёд, в котором, однако, уже чувствовались нотки яда. — Мы с Игорешей всё посчитали. Если оформим новую квартиру на меня, то как пенсионерка я от налога освобождена. А вы молодые, вам ещё работать и работать. Зачем государству лишнее отдавать?
Я стояла у окна, глядя, как осенний ветер срывает последние желтые листья с берёзы во дворе, и чувствовала, как внутри меня натягивается тонкая, звенящая струна. Разговор этот длился уже третий месяц, но сегодня он перешёл в какую-то новую, решающую стадию. На столе перед нами лежали буклеты жилого комплекса «Мечта», яркие, глянцевые, обещающие райскую жизнь, и моя выписка из ЕГРН на мою «двушку». Мою добрачную, кровную, заработанную потом и нервами «двушку».
Игорь сидел рядом с матерью, и его обычно открытое, добродушное лицо сейчас выражало странную смесь нетерпения и какой-то детской обиды. Он не смотрел мне в глаза. Он крутил в руках дорогую ручку — мой подарок на годовщину — и старательно изучал узор на скатерти.
— Галина Петровна, — я старалась говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я не понимаю, почему вопрос стоит именно так. Мы продаём мою квартиру. Добавляем накопления — кстати, тоже в основном мои, потому что Игорь последний год выплачивал кредит за машину. И покупаем общую. Нашу с Игорем. При чём тут налог? С продажи единственного жилья налог не платится, если владеть им больше пяти лет. А я владею семь.
Свекровь тяжело вздохнула, словно объясняла прописные истины неразумному ребёнку. Она поправила безупречную укладку, одёрнула жакет и посмотрела на меня с тем выражением вселенской скорби, которое всегда действовало на её сына безотказно.
— Мариночка, деточка, ты мыслишь так узко. Дело не только в налоге. Дело в безопасности. Время сейчас какое? Нестабильное. Ты, не дай Бог, в бизнес какой влезешь, прогоришь, квартиру отберут приставы. Или Игорь... мало ли что на дорогах бывает. А на маме — оно как в сейфе. Мама не предаст, мама не пропьёт. Я же для вас стараюсь, для внуков будущих!
— Для каких внуков, мама? — вдруг вставил Игорь, наконец-то подав голос. — Мы пока не...
— Вот будут и внуки! — отрезала Галина Петровна. — А квартира должна быть оформлена грамотно. Юридически чисто. Я уже и с нотариусом знакомым договорилась, он всё подготовит. Сделка купли-продажи твоей квартиры и сразу ДДУ на новую, на моё имя. Это называется "альтернатива", Мариночка. Очень удобно.
Я посмотрела на мужа. Мы прожили вместе три года. Три хороших, как мне казалось, года. Да, Игорь был мягковат, слишком привязан к маме, но он был заботливым, весёлым, мы любили одни и те же фильмы, мечтали о путешествии в Исландию... Когда он превратился в этого человека, который сидит сейчас, опустив голову, и позволяет матери делить шкуру ещё не убитого медведя — то есть, моей собственности?
— Игорь, а ты что думаешь? — спросила я прямо.
Он дёрнулся, словно от удара током. Бросил быстрый взгляд на мать, потом на меня.
— Марин, ну... Мама дело говорит. Она жизнь прожила, опыт у неё. К тому же, это временно. Потом перепишем на нас, дарственную сделает, когда всё утрясётся.
— Что "утрясётся", Игорь? — мой голос стал жёстче. — Что именно должно утрястись?
— Ну... вообще. Ситуация в стране. Да и тебе спокойнее будет, не надо с бумажками бегать. Мама всё на себя возьмёт.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был не просто разговор глухого с немым. Это была ловушка. Капкан, который захлопывался медленно, но верно.
— Я не продам свою квартиру, — сказала я тихо, но твёрдо. — Если мы хотим расширяться, давайте брать ипотеку. Моя квартира останется моей подушкой безопасности. Сдадим её, будем гасить платёж.
Лицо Галины Петровны мгновенно изменилось. Маска доброй тётушки сползла, обнажив хищный оскал. Губы сжались в тонкую нитку, глаза сузились.
— Подушка безопасности? — процедила она. — От кого ты подушку готовишь? От мужа родного? От семьи? Значит, ты нам не доверяешь? Значит, ты уже планируешь развод? Игорёша, ты слышишь? Она уже чемоданы пакует мысленно! Я тебе говорила!
— Мам, ну не начинай... — промямлил Игорь, но в его голосе не было защиты, только усталость.
— Что не начинай?! Я вижу людей насквозь! Вцепилась в свои метры, как клещ! А то, что муж на старой машине ездит, что мы в одной комнате ютимся, пока она "подушки" взбивает — это нормально? Эгоистка!
— Галина Петровна, — я встала. — Этот разговор окончен. Квартира моя. Точка. Хотите чаю — налью. Хотите обсуждать мою собственность — до свидания.
Свекровь демонстративно схватилась за сердце.
— Валидол... Игорёша, дай сумку... Довела... В собственном доме меня затыкают...
Игорь вскочил, засуетился, начал капать корвалол, бегать за водой. А я стояла и смотрела на этот спектакль с ледяным спокойствием. Я знала, что у Галины Петровны сердце здоровее, чем у космонавта, — мы проходили диспансеризацию вместе год назад. Но Игорь верил. Или хотел верить, потому что так было проще.
В тот вечер они уехали. Игорь повёз маму домой, "отхаживать". Вернулся он поздно, мрачный, и лёг спать, отвернувшись к стене. Между нами легла пропасть.
Прошла неделя. Мы жили как соседи в коммунальной квартире. Вежливые "привет", "пока", "хлеб купил". Я думала, что буря утихла. Что они поняли: я не прогнусь. Как же я ошибалась. Я недооценила масштаб стратегического планирования моей свекрови.
В пятницу вечером я вернулась с работы пораньше — отменилось совещание. Ключ привычно повернулся в замке, я вошла в прихожую и замерла. В квартире были голоса. Голос мужа и голос его матери. Они доносились из кухни и были приглушёнными, заговорщицкими.
— ...ну не подпишет она, мам. Она упёртая, как баран. Ты же видела, — это был Игорь.
— Ой, сынок, всему тебя учить надо, — голос Галины Петровны звучал бодро и деловито, никакого намёка на сердечный приступ. — Лаской надо, хитростью. Ты ей скажи, что я согласилась на её условия. Что оформляем 50 на 50. Усыпи бдительность. А у нотариуса, у Петра Семёновича, мы ей подсунем правильный договор. Она читать не будет, она тебе верит. Подмахнёт, и дело с концом.
— Мам, это подсудно...
— Да брось! Какое подсудно? Мы же семья. Всё в дом, всё в семью. К тому же, когда она узнает, поздно будет. А там, глядишь, и ребёночка заделаете, куда она денется с пузом? Будет жить там, где прописана будет — то есть у меня, на птичьих правах. Зато шёлковая станет. А то ишь, королева! "Моя квартира, моя крепость". Будет знать, как со старшими разговаривать.
— А если она к юристу пойдёт?
— К какому юристу? У неё подруга Ленка — маникюрша, а Светка — в декрете. Нет у неё никого. Ты главное, Игорёша, сейчас не дави. Будь лапочкой. Цветочки купи, в ресторан своди. Поной, как ты хочешь своё гнездо, как ты устал от тесноты. Женщины любят жалость. Надави на "мужскую несостоятельность", мол, чувствуешь себя приживалкой. Она и растает.
Я стояла в коридоре, прижав руку ко рту, чтобы не закричать. Меня трясло. Мир вокруг рушился без звука, как в немом кино. Человек, с которым я спала в одной постели, с которым делила хлеб и мечты, обсуждал с матерью, как меня обмануть, обокрасть и сделать зависимой рабыней. "Подмахнёт, она тебе верит". Эти слова жгли калёным железом.
Я тихо, стараясь не скрипнуть половицей, развернулась и вышла из квартиры. Закрыла дверь так же бесшумно, как открыла. Спустилась на пролёт ниже и только там позволила себе судорожно вздохнуть. Воздуха не хватало. Хотелось вымыться. Хотелось содрать с себя кожу, к которой прикасался этот предатель.
Первым порывом было ворваться обратно и устроить скандал. Разбить им лица, вышвырнуть вон, вызвать полицию. Но я вовремя вспомнила слова свекрови: "У неё нет никого". "Хитростью надо".
Ах, хитростью? Ну что ж, Галина Петровна. Вы хотели войну? Вы её получите. Только правила теперь буду устанавливать я.
Я достала телефон дрожащими пальцами и набрала номер.
— Алло, Дим? Привет. Ты говорил, у тебя есть знакомый риелтор... Нет, не продавать. Мне нужна консультация. Очень срочная. И... специфическая. Да, и ещё. Твой друг в полиции, он ещё работает в отделе по борьбе с мошенничеством? Мне нужно, чтобы вы мне помогли один разговор записать.
Следующие три дня я играла роль всей своей жизни. Я была "лапочкой". Я улыбалась Игорю, принимала его неуклюжие букеты (купленные, видимо, на мои же деньги из общей тумбочки), слушала его нытьё про "тесноту" и "семейное счастье". Вечерами я "сдавалась".
— Знаешь, Игорёш, я подумала... Может, мама права, — говорила я, глядя ему в глаза и чувствуя, как внутри поднимается тошнота. — Мы ведь правда семья. Зачем нам эти формальности? Если оформим на неё, налогов меньше. Давай сделаем, как она хочет.
Игорь сиял. Он буквально светился от счастья, думая, что его "хитрый план" сработал. Он звонил матери каждые полчаса, докладывал обстановку.
— Она согласна, мам! Да, всё, готовим документы. На вторник к нотариусу? Отлично.
Вторник наступил серым, дождливым утром. Атмосфера была соответствующая — как перед казнью. Игорь суетился, надел лучший костюм, который я ему гладила (последний раз, думала я, наглаживая стрелки, последний раз). Галина Петровна встретила нас у входа в нотариальную контору "Петр Семёнович и Партнёры". Она была в полном боевом раскрасе: норковое манто, несмотря на плюсовую температуру, золотые перстни на каждом пальце. Победительница.
— Ну, деточка, — она полезла целоваться, и мне стоило титанических усилий не отшатнуться. — Умница. Взрослое решение. Теперь заживём!
Петр Семёнович, лысеющий мужчина с бегающими глазками, встретил нас в кабинете с красным деревом и запахом дорогого табака. На столе уже лежали стопки бумаг.
— Проходите, присаживайтесь. Вот договоры. Договор купли-продажи вашей квартиры, Марина Сергеевна. И договор долевого участия на новую, на имя Галины Петровны. Всё как договаривались.
Он подвинул ко мне бумаги. Галина Петровна замерла, как кобра перед броском. Игорь перестал дышать.
— Вы ознакомьтесь, конечно, — формально буркнул нотариус, но всем видом показывал, что читать тут нечего.
Я взяла ручку. Повертела её в руках.
— Петр Семёнович, а скажите, — громко и чётко произнесла я. — А вот этот пункт, о том, что Галина Петровна обязуется выплатить мне стоимость моей квартиры в течение трёх дней... он ведь формальный? Деньги мне никто передавать не будет, они сразу идут застройщику, верно?
— Эээ... ну, по сути да, — замялся нотариус, косясь на свекровь. — Это взаимозачёт. Технический момент.
— Понятно. А вот здесь, — я перевернула страницу. — О том, что я, Марина Сергеевна, находясь в здравом уме, отказываюсь от любых прав на приобретаемую недвижимость, осознавая, что она приобретается на средства Галины Петровны... Это тоже "технический момент"?
— Марина, ну что ты цепляешься к буквам? — ласково вмешалась свекровь, но в глазах у неё мелькнула паника. — Это же типовой договор! Подписывай давай, очередь ждёт!
— Знаете, — я отложила ручку. — Я тут подумала. Прежде чем подписывать, я хотела бы показать вам кое-что.
Я достала из сумки свой планшет. Включила его и поставила на стол, экраном к ним. Нажала "Play".
Из динамиков полился тот самый "кухонный" разговор. Чисто, громко, без помех.
"...Ты ей скажи, что я согласилась на её условия. Усыпи бдительность. Подсунем правильный договор..." "...куда она денется с пузом? Будет жить там, где прописана будет — то есть у меня, на птичьих правах..."
Тишина в кабинете стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Галина Петровна побледнела так, что стала сливаться со стеной. Рот у неё открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Игорь сидел красный, как рак, и вжимал голову в плечи, мечтая исчезнуть. Петр Семёнович нервно протирал очки, понимая, что запахло жареным и возможно — лишением лицензии, так как сговор был очевиден.
Когда запись закончилась, я спокойно убрала планшет обратно в сумку.
— Ну так что, Петр Семёнович? Это "типовой договор" или попытка мошенничества в составе организованной группы по предварительному сговору? Статья 159 УК РФ, часть 4. До десяти лет, кажется?
— Да вы... да я... — заблеял нотариус. — Я не знал! Они сказали, что это семейное согласие!
— Вон оно какое, семейное согласие, — усмехнулась я. — А вы, "семья"...
Я повернулась к мужу и свекрови. Они выглядели жалкими. Куда делся лоск, высокомерие, уверенность в собственной безнаказанности? Передо мной сидели два мелких жулика, которых поймали за руку в супермаркете.
— Марина, это... это шутка была! — взвизгнула Галина Петровна. — Мы просто проверяли твои чувства! Как ты отреагируешь! Игорёша, скажи ей!
— Проверяли? — я встала. — Проверка пройдена. Результат отрицательный. Игорь, вещи свои можешь забрать сегодня до восьми вечера. Ключи — консьержу. Замки я уже сменила утром, пока ты спал. Так что "своим ключом" не откроешь.
— Марин, подожди... — Игорь вскочил, попытался схватить меня за руку. — Ну прости! Ну бес попутал! Это мама, она надавила... Я не хотел! Я тебя люблю!
Я посмотрела на него с брезгливостью. Даже сейчас, когда всё рухнуло, он прятался за мамину юбку. "Она надавила".
— Не трогай меня, — тихо сказала я. — Ты продал меня, Игорь. Продал за квадратные метры. Продал нашу семью, будущих детей, всё. Ты не мужчина. Ты — мамина инвестиция. Неудачная.
Я направилась к выходу.
— Ты пожалеешь! — заорала мне в спину Галина Петровна, к которой вернулся дар речи и базарная хабалистость. — Кому ты нужна, разведёнка! Останешься одна со своей квартирой и сдохнешь там! А Игорёша найдёт себе молодую, покладистую!
Я остановилась на пороге. Обернулась.
— Галина Петровна, — улыбнулась я. — А вы знаете, я ведь тоже подготовилась. Копия этой записи уже у моего адвоката. И если вы или ваш сын хоть раз приблизитесь ко мне, или если хоть один волос упадёт с моей головы... Запись пойдёт в прокуратуру. Вместе с показаниями Петра Семёновича, который, я уверена, очень захочет сотрудничать со следствием, чтобы сохранить свободу. Правда, Петр Семёнович?
Нотариус судорожно закивал, вытирая пот со лба платком.
— Вот и славно. Прощайте.
Я вышла на улицу. Дождь кончился. Сквозь тучи пробивалось робкое, бледное солнце. Я вдохнула полной грудью влажный, холодный воздух. Он пах свободой.
Вечером Игорь приехал за вещами. Он не звонил в дверь, знал, что бесполезно. Консьержка потом рассказала, что он долго стоял у подъезда, глядя на мои окна, курил одну сигарету за другой, а потом молча забрал выставленные в тамбур сумки и ушёл. Мама ждала его в такси.
Я сидела в своей квартире. Моей. Никто не мог меня отсюда выгнать. Никто не мог, шепчась на кухне, решать мою судьбу. Мне было больно? Да. Адски больно. Словно отрезали часть тела. Но вместе с болью пришло удивительное чувство ясности.
Я достала из шкафа бутылку вина, которую мы берегли «на особый случай». Налила полный бокал.
— За меня, — сказала я своему отражению в зеркале. — За хозяйку своей жизни.
В суде при разводе Игорь пытался делить машину (которую мы купили в браке, но на которую я давала деньги), технику, даже шторы. Галина Петровна писала кляузы мне на работу, рассказывая, какая я аморальная женщина. Но меня это уже не трогало. У меня была броня. Я знала, кто они такие, и знала, чего стою я.
Прошло полгода. Я сделала ремонт. Перекрасила стены в тот цвет, который Игорь ненавидел — глубокий синий. Купила огромный желтый диван. И завела собаку — золотистого ретривера по кличке Бакс. Игорь терпеть не мог собак, считал их грязными животными. А я обожала.
Однажды, гуляя с Баксом в парке, я увидела их. Галина Петровна, постаревшая и какая-то ссутулившаяся, шла под руку с Игорем. Он выглядел плохо: потухший взгляд, несвежая рубашка, лишний вес. Они ругались. Слышно было, как она его пилит: «...тряпка, ничего сам не можешь, даже бабу нормальную удержать не сумел...».
Они меня не заметили. А я стояла за деревом, гладила тёплую голову пса и улыбалась. Я не чувствовала злорадства. Только равнодушие. И огромную, бесконечную благодарность тому дню, когда я решила вернуться домой пораньше и подслушать тот разговор.
Этот разговор спас мне жизнь. И стоил он гораздо дешевле, чем квартира в Москве.