— Твоя квартира? Милочка, ты, кажется, забыла, кто тебя из грязи вытащил и человеком сделал, — голос Ирины Петровны сочился таким ядом, что, казалось, даже свежие обои в прихожей начали желтеть и сворачиваться.
Наталья замерла с ключом в руке, так и не успев закрыть за собой входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки холодил спину, но жар, мгновенно ударивший в лицо, был сильнее любого сквозняка. Она смотрела на свою свекровь, которая стояла посреди её гостиной — в её, Натальином, шелковом халате, с чашкой её любимого кофе в руках — и чувствовала, как реальность начинает опасно крениться, словно палуба тонущего корабля.
— Что вы сказали? — тихо переспросила Наталья. Голос предательски дрогнул. — Из какой грязи?
— Из обычной, — Ирина Петровна сделала изящный глоток и поморщилась, словно кофе был кислым. — Мой сын подобрал тебя, бесприданницу с периферии, дал тебе фамилию, статус, крышу над головой. А ты теперь рот открываешь? «Моя квартира»... Смешно слушать. Здесь всё — семья моего сына. А ты — так, приложение. Временное, если будешь себя плохо вести.
Наталья перевела взгляд на мужа. Сергей сидел на диване, уткнувшись в телефон. Он даже не поднял головы, когда началась эта перепалка. Его большие пальцы быстро бегали по экрану — очередная «важная переписка», очередной уровень в игре, очередной способ сбежать от реальности.
— Сережа, ты это слышал? — спросила она, чувствуя, как внутри закипает обида — густая, черная, как нефть. — Твоя мама только что сказала, что я здесь никто. В квартире, за которую я плачу ипотеку уже пять лет. В квартире, где мой первоначальный взнос.
Сергей тяжело вздохнул, наконец, оторвался от экрана и посмотрел на жену глазами побитой собаки. В этом взгляде была вся его сущность: желание угодить всем и сразу, трусость и бесконечная, вселенская усталость от необходимости быть мужчиной.
— Наташ, ну не начинай, а? — протянул он капризно. — Мама просто устала. У неё давление. Она не так выразилась. Мам, ну скажи ей.
— Я выразилась предельно точно, — отрезала Ирина Петровна, ставя чашку на полированный столик, не подложив под неё костер. Наталья мысленно вздрогнула — она берегла эту мебель как зеницу ока. — Ипотека, взносы... Это всё бумажки. А по факту — мой сын здесь хозяин. Мужчина в доме. А ты должна быть благодарна, что мы терпим твой характер. Кстати, суп в холодильнике прокис. Я вылила. И кастрюлю твою... ну, ту, с тефлоном... я немного поцарапала. Случайно вилкой задела. Нечего покупать такую дешевку, нормальная посуда должна быть чугунной.
Наталья медленно сняла пальто, повесила его на вешалку. Движения её были неестественно спокойными, механическими. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, разрасталась ледяная пустота. Она вспомнила тот день, три месяца назад, когда Ирина Петровна приехала "на недельку" — пройти обследование в столичной клинике.
"На недельку" превратилась в месяц. Потом в два. Потом "обследование" плавно перетекло в "мне нужно восстановиться", "у вас тут так хорошо", "я ведь помогаю по хозяйству". Помощь по хозяйству заключалась в тотальной критике, перестановке вещей без спроса и бесконечных советах, как правильно жить, дышать и угождать её "золотому мальчику".
— Ирина Петровна, — Наталья прошла в комнату, стараясь не смотреть на пятно от кофе, которое, она была уверена, уже осталось на столике. — Кастрюля стоила пять тысяч. Это не дешевка. И суп я варила вчера вечером, он не мог прокиснуть.
— Значит, ты продукты плохие покупаешь, — парировала свекровь, усаживаясь в кресло поудобнее и запахивая полы чужого халата. — Экономишь на муже? Ай-ай-ай. А себе вон, небось, на косметику тратишь? Я видела чек в мусорке. Крем за три тысячи! С ума сойти. В наше время сметаной мазались — и красавицами были. А ты... штукатурка одна.
Сергей хмыкнул. Наталья метнула в него острый взгляд, но он тут же сделал вид, что очень занят разглядыванием узора на ковре.
— Сережа, — Наталья подошла к мужу вплотную. — Нам надо поговорить. Наедине.
— Ой, да говорите при мне! — всплеснула руками Ирина Петровна. — У нас от матери секретов нет. Мы одна семья. Или ты опять хочешь настроить сына против матери? Шептать ему гадости под одеялом? Знаем мы эти ваши ночные кукушкины песни.
— Мама, — Сергей поморщился. — Ну правда, дай нам пять минут.
— Никуда я не пойду, — заявила свекровь, скрестив руки на груди. — У меня ноги болят. И вообще, это моя комната теперь. Я здесь сплю. А вы идите на кухню, шепчитесь. Только чайник не включайте, шумит сильно, у меня мигрень.
Наталья посмотрела на мужа. В её глазах был немой вопрос: "Ты позволишь этому случиться? Опять?". Сергей отвел взгляд.
— Пойдем на кухню, Нат, — буркнул он, поднимаясь с дивана. — Чего ты завелась с порога? Нормально же сидели.
На кухне было душно. Окно было наглухо закрыто — Ирина Петровна боялась сквозняков, даже когда на улице было плюс двадцать пять. На столе громоздились грязные тарелки, банки с каким-то вареньем, которое свекровь привезла еще в первый приезд, и куча лекарств. Весь подоконник был заставлен пузырьками, коробочками, блистерами — как витрина аптеки.
Наталья села на табуретку, чувствуя, как гудят ноги после двенадцатичасовой смены в логистическом центре. Она работала старшим диспетчером, работа была нервная, требовала постоянного внимания, и домой она приходила выжатая как лимон. А дома её ждала вторая смена — битва за личные границы.
— Сережа, когда она уедет? — спросила Наталья прямо, без обиняков.
Сергей поморщился, как от зубной боли. Он налил себе воды из графина, долго пил, тянул время.
— Нат, ну ты же знаешь ситуацию. Врачи сказали — нужен покой. Наблюдение. У неё давление скачет. Куда я её отправлю? В деревню? Чтобы она там одна умерла? Ты этого хочешь? Хочешь моей матери смерти?
— Я хочу жить в своем доме, — тихо сказала Наталья. — Я хочу приходить с работы и не слышать гадости. Я хочу носить свой халат. Я хочу, чтобы мои вещи лежали там, где я их положила. Сережа, прошло три месяца! Она здорова как бык! Вчера она с подругой по телефону два часа обсуждала, как перекапывать огород. Человек с давлением не планирует посадку картошки на десяти сотках!
— Ты преувеличиваешь, — отмахнулся Сергей. — Ну характер у неё сложный. Ну старая закалка. Потерпи. Она мама. Она меня вырастила. Одна, между прочим! Знаешь, как ей тяжело было?
— Я знаю эту историю наизусть, — перебила Наталья. — Ты рассказываешь её каждый раз, когда я прошу тебя защитить меня. "Мама страдала, мама святая". А я кто? Я твоя жена! Я тоже человек! Сережа, она сегодня сказала, что квартира — ваша. Её и твоя. Что я здесь никто.
— Ну ляпнула, не подумав, — Сергей начал раздражаться. — Чего ты к словам цепляешься? Женщины стареют, становятся ворчливыми. Будь мудрее! Промолчи, улыбнись. Тебе что, сложно?
— Сложно, — Наталья встала. — Сложно улыбаться, когда тебя мешают с грязью. Сложно быть мудрой, когда твою жизнь превращают в ад. Я ставлю вопрос ребром: или мы покупаем ей билет домой на эти выходные, или...
— Или что? — Сергей тоже вскочил, его лицо покраснело. — Или ты выгонишь собственную свекровь на улицу? Разведешься? Из-за кастрюли? Наташа, ты меркантильная истеричка! Мама права была. Ты только о себе думаешь. О своем комфорте. А о семье? О долге?
— О каком долге, Сережа? — Наталья горько усмехнулась. — Я плачу ипотеку. Я плачу коммуналку. Я покупаю продукты на троих, потому что ты второй месяц "ищешь себя" и не приносишь в дом ни копейки. Твоя мама живеь на свою пенсию, которую складывает на книжку, "на похороны", а ест за мой счет. И при этом я — меркантильная?
Дверь кухни распахнулась. На пороге стояла Ирина Петровна. Вид у неё был торжествующий.
— Я так и знала! — провозгласила она, поднимая указательный палец вверх. — Я так и знала, что ты попрекнешь его куском хлеба! Сережа, сынок, ты слышишь? Она считает каждую копейку, потраченную на твою мать! Позор! Какое ничтожество! Я же говорила тебе — она тебя не любит. Ей нужна только квартира и твоя прописка!
— Прописка?! — Наталья рассмеялась, и этот смех был похож на всхлип. — Ирина Петровна, квартира куплена в браке, но на деньги от продажи бабушкиной квартиры. Моей бабушки! Вы это прекрасно знаете! Сережа здесь прописан только потому, что я настояла, чтоб у него была регистрация в городе.
— Враки! — топнула ногой свекровь. — Мой сын вложил сюда душу! Он ремонт делал! Он обои клеил! Это его труд! И значит — его квартира! А ты... ты просто приживалка, которой повезло охомутать москвича.
— Я родилась в этом городе, — устало напомнила Наталья. — А вы из области. И Сережа тоже.
— Не смей оскорблять мое происхождение! — взвизгнула Ирина Петровна. Она схватилась за сердце, картинно закатила глаза и начала оседать на стул, который услужливо подставил перепуганный Сергей. — Ой... сердце... Валидол... Сынок, она меня довела... Она меня убивает...
Наталья смотрела на этот спектакль. Она видела его уже десяток раз. Но сегодня что-то изменилось. Возможно, дело было в фразе про "грязь". Возможно, в испорченной кастрюле. А может быть, просто закончился лимит терпения, отпущенный человеку при рождении.
Она молча вышла из кухни, оставив мужа суетиться вокруг "умирающей" матери. Прошла в спальню. Достала из шкафа чемодан. Большой, синий, на колесиках. Открыла его и начала методично складывать туда вещи Сергея.
Футболки. Джинсы. Рубашки, которые она гладила вчера до полуночи. Носки, которые она собирала по всей квартире.
Через пять минут в дверях спальни появился Сергей. Он выглядел растерянным и немного напуганным.
— Ты чего делаешь? — спросил он, глядя на растущую гору одежды.
— Собираю вещи, — спокойно ответила Наталья, не прекращая работы.
— Куда? Мы едем в отпуск? — у него мелькнула слабая надежда на перемирие.
— Нет, Сережа. Ты едешь к маме.
— В смысле? — он застыл.
— В прямом. Ты так переживаешь, что ей одиноко в деревне. Что ей нужен уход. Вот и поезжай. Ухаживай. Живи с ней. Будь хорошим сыном. Я не хочу мешать вашему семейному счастью.
— Наташа, прекрати, — голос его стал жестким. — Это не смешно. Положи рубашку на место.
— Я не шучу, — она подняла на него глаза. В них больше не было ни любви, ни жалости, ни страха. Только холодная решимость. Тот самый лед, который сковывает реки перед ледоходом. — Я подаю на развод. Завтра же. А сегодня вы оба уезжаете.
— Ты не имеешь права! — закричал Сергей. — Это мой дом! Я здесь живу!
— Это моя квартира, — отчеканила Наталья. — Документы на меня. Ипотека на меня. Твои вложения — это два рулона обоев и банка клея? Я верну тебе деньгами. Прямо сейчас. Сколько они стоили? Три тысячи? Пять?
Она схватила сумочку, достала кошелек, выхватила несколько купюр и швырнула их в мужа. Бумажки закружились в воздухе и упали на пол, к его ногам.
— Вот! Забирай свой вклад в недвижимость! И убирайся!
На шум прибежала Ирина Петровна. Её "сердечный приступ" чудесным образом испарился.
— Ах ты гадина! — зашипела она, наступая на невестку. — Выгоняешь мужа? Из-за денег? Да тебя Бог накажет! Да ты одна останешься, никому не нужная, с котами! Кому ты нужна в свои тридцать, разведенка! Сережа найдет себе молодую, красивую, покорную! А ты сгниешь здесь одна!
— Лучше сгнить одной, чем жить с паразитами, — ответила Наталья. Она захлопнула чемодан, застегнула молнию. — У вас полчаса. Время пошло.
— Мы никуда не поедем! — заявил Сергей, скрестив руки. Он пытался выглядеть внушительно, но его нижняя губа дрожала. — Вызывай полицию. Пусть они разбираются. Я муж, я имею право здесь находиться.
— Хорошо, — Наталья кивнула. — Полиция так полиция.
Она достала телефон. Но набрала не 02. Она набрала номер, который был сохранен у неё под именем "Дядя Коля".
Николай Петрович был её соседом, отставным военным, крепким мужчиной лет шестидесяти, который всегда здоровался с ней и пару раз помогал чинить кран, когда Сергей был "слишком занят".
— Дядя Коля, здравствуйте. Простите, что поздно. Мне нужна мужская помощь. Тут... гости засиделись. Ведут себя агрессивно. Угрожают. Боюсь одна не справлюсь. Да, прямо сейчас. Спасибо.
Она положила трубку. Сергей побледнел. Он знал дядю Колю. Знал его тяжелый взгляд и пудовые кулаки.
— Ты... ты соседей позвала? Позорить нас на весь подъезд? — прошептал он.
— Вы сами себя опозорили, — сказала Наталья. — Полчаса, Сережа.
Следующие двадцать минут прошли в сюрреалистичном хаосе. Ирина Петровна металась по квартире, проклиная невестку до седьмого колена, собирая свои баночки, скляночки, халаты. Она пыталась унести даже то, что ей не принадлежало — полотенца, постельное белье. "Это я сыну дарила!" — кричала она, запихивая в сумку комплект, который Наталья купила сама месяц назад. Наталья не спорила. Пусть забирает. Лишь бы ушли.
Сергей сидел на пуфике в прихожей, обхватив голову руками. Он был раздавлен. Его мир, удобный, теплый мир, где можно быть маленьким мальчиком при двух "мамочках", рухнул.
Звонок в дверь прозвучал как гонг. Наталья открыла. На пороге стоял Николай Петрович, в спортивном костюме, спокойный и внушительный как скала.
— Добрый вечер, Наташенька. Проблемы? — он тяжелым взглядом окинул прихожую, заплаканную, но злую свекровь, сгорбленного Сергея.
— Добрый вечер, Николай Петрович. Вот, провожаю родственников. Вещи тяжелые, поможете вынести до такси?
— Конечно, — кивнул сосед. Он шагнул внутрь, и пространство прихожей сразу стало тесным. — Ну что, орлы, собрались? Машина ждет?
Сергей встал. Он посмотрел на Наталью долгим, полным ненависти и обиды взглядом.
— Ты пожалеешь, — сказал он. — Ты приползешь. Когда поймешь, что ты никому не нужна.
— Я уже поняла, что я нужна сама себе, — ответила Наталья. — Ключи.
Сергей швырнул связку на тумбочку. Ирина Петровна, проходя мимо, плюнула на коврик.
— Будь ты проклята, — прошипела она. — Ведьма.
— И вам здоровья, Ирина Петровна. Лечитесь. Деревенский воздух полезен.
Дверь захлопнулась. Наталья услышала, как гудит лифт, как дядя Коля что-то басом говорит Сергею. Потом всё стихло.
Она осталась одна.
Тишина обрушилась на квартиру мгновенно. Но это была не пугающая тишина одиночества, которой её пугала свекровь. Это была тишина освобождения. Тишина, которая пахла возможностями.
Наталья подошла к окну. Отодвинула штору. Внизу, у подъезда, стояло желтое такси. Она видела, как Сергей грузит чемодан в багажник. Как Ирина Петровна машет руками, что-то доказывая водителю. Потом они сели в машину. Желтый жук мигнул фарами и уполз в темноту осенней ночи.
Наталья вздохнула. Глубоко, полной грудью. Воздух в квартире всё еще пах духами Ирины Петровны — тяжелым, сладким запахом "Красной Москвы".
— Ничего, — сказала она вслух. — Проветрим.
Она пошла на кухню. Открыла окно настежь. Прохладный ветер ворвался в помещение, сметая запахи лекарств, валерьянки и старой злобы.
На столе осталась чашка Ирины Петровны. Грязная, с ободком губной помады. Наталья взяла её двумя пальцами, как ядовитое насекомое, и бросила в мусорное ведро. Следом полетели банки с вареньем, просроченные таблетки, забытый на подоконнике платок.
Она провела рукой по поверхности стола. Чисто.
Завтра будет непростой день. Будут звонки, угрозы, раздел имущества. Сергей будет биться за каждую вилку. Но это неважно. Главное — она отстояла свою территорию. Она выгнала захватчиков.
Наталья налила себе воды. Чистой, холодной воды в свой любимый бокал. Села на подоконник открытого окна, свесив ноги. Город мигал тысячами огней. Где-то там, в этих огнях, жили люди. Кто-то ссорился, кто-то мирился, кто-то терпел. А она больше терпеть не будет.
Она достала телефон. Там было одно непрочитанное сообщение от мамы: "Доченька, как ты? Сердце неспокойно".
Наталья улыбнулась и набрала ответ: "Всё хорошо, мамуль. Всё просто замечательно. Я наконец-то сделала генеральную уборку. Вынесла весь мусор. Дышу свободно".
Она нажала "Отправить" и впервые за полгода почувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх. Не дежурная, натянутая улыбка "мудрой жены", а настоящая, счастливая улыбка свободной женщины.
Телефон звякнул, подтверждая доставку. Наталья посмотрела на экран, потом на пустую квартиру.
— Ну, здравствуй, новая жизнь, — прошептала она. — Добро пожаловать домой.