Кофе остыл. Третья чашка за утро. Я пила его, не чувствуя вкуса, глядя в окно на серый ноябрьский двор. Через час приедет родня. Через два начнётся очередной семейный ужин, где мне отведена роль тихой служанки. Екатерина, тридцать четыре года. Жена Дмитрия семь лет. Мама пятилетней Софии. Бывший бухгалтер, ныне — «просто мама». Так меня представляли его родственники. «Просто». Это слово резало тише бритвы.
Знаете, что самое унизительное? Не громкие ссоры. Спокойное, ежедневное стирание тебя как личности.
Дверь скрипнула. Дмитрий вышел из спальни, потягиваясь. Посмотрел на меня, на чашку.
— Опять сидишь как привидение. Не забудь, к шести всё должно быть готово. Мама просила холодец и торт «Наполеон». Игорь со Светой любят.
— Я помню, — сказала я, не отрываясь от окна.
— Смотри, чтобы опять не подгорело. В прошлый раз было неловко.
Он произнёс это без злобы. Констатация факта. Я — тот, кто может поджечь. Он — тот, кто вынужден извиняться за мою неловкость. Так было всегда.
София прибежала из своей комнаты, уцепилась за мою ногу.
— Мам, а мы поедем к бабе Тамаре?
— Да, солнышко. К бабушке и дедушке.
— Ура! Там торт!
Дмитрий улыбнулся, потрепал дочь по голове. Хороший отец. Честно. Заботился, играл, водил по выходным в аквапарк. Между нами и Софией он выстраивал мост. Между нами двоими — ровную, прочную стену.
За четырнадцать дней до того юбилея свёкора, где всё и случилось, я нашла на комоде Дмитрия чек из ювелирного магазина. Серьги. Не мои. Он сказал: «Коллеге на день рождения, начальница, нельзя не подарить». Я кивнула. Верила? Нет. Но сил спрашивать, требовать правды уже не было. Силы уходили на то, чтобы выстоять перед его семьёй.
Семья Дмитрия — клан. Отец, Геннадий Степанович, бывший военный, в доме — главный. Мать, Тамара Николаевна, дирижировала всем и всеми, но только с молчаливого одобрения мужа. Брат Игорь, на два года младше Дмитрия, и его жена Светлана — эталон, с которым меня постоянно сравнивали. У них свой бизнес, «пилят лес», как говорил Дмитрий с гордостью. У них сын-отличник и дочь-красавица Анна, моя ровесница, вышедшая замуж за «очень перспективного» юриста. И ещё с десяток тётушек, дядюшек и двоюродных, сплочённых, громких, уверенных в своей исключительности.
Я была чужой. Из простой семьи, где мама — библиотекарь, а папа — водитель. Для них это был приговор.
За семь дней до юбилея Тамара Николаевна позвонила сама.
— Катя, милая, ты, конечно, приготовишь торт? Тот самый, с кремом. И холодец. Геннадий так любит твой. И не забудь, гостей будет много, человек двадцать восемь. Всё должно быть на уровне.
Уровень. Их уровень. Мой долг.
— Хорошо, Тамара Николаевна.
— И оденься… ну, ты понимаешь. Не в свою обычную бесформенную кофту. У Игоря партнёры приедут. Неудобно.
Я положила трубку и долго смотрела на свои руки. Руки, которые умели сводить баланс, считать сложные проценты, готовить отчёты для налоговой. Теперь их главная функция — отмывать жир со сковородок после его родни.
За три дня до праздника случился разговор с Игорем и Светланой. Они заскочили «на минуту», привезли вина для стола. Минута растянулась на вечер. Дмитрий радостно наливал коньяк, они сидели в гостиной, громко смеялись над чьими-то историями. Я выносила чай, печенье. Светлана, худая, с идеальным маникюром, провела по мне оценивающим взглядом.
— Катюш, а ты не думала хоть капельку собой заняться? В салон сходить. Ты же молодая ещё. А ходишь как… — она сделала паузу, подбирая слово, — как затюканная домработница.
Игорь фыркнул.
— Да ей и так хорошо. Наш Дима не привередничает.
Дмитрий улыбался, смущённо. Не защитил. Ни разу за семь лет не защитил при них.
— Работа у меня такая, — пробормотала я, пытаясь шутить.
— Какая работа? — искренне удивилась Светлана. — Дети? Одна? Да это отдых. Вот у меня двое, и бизнес с Игорем на мне. И ничего, справляюсь. Надо просто не распускаться.
В воздухе повисло тяжёлое, липкое молчание. Двадцать восемь их взглядов, которые я чувствовала кожей, даже когда их не было в комнате. Оценка. Презрение. Мне хотелось провалиться сквозь пол. Но я стояла, сжимая край подноса, и улыбалась. Так надо. Чтобы не было скандала. Ради Дмитрия. Ради Софии.
Той ночью, когда Дмитрий храпел рядом, я встала и пошла на кухню. Достала из шкафчика пачку дешёвых сигарет, которую купила полгода назад в момент слабости. Не зажгла. Просто вертела в пальцах. Глядела на тёмное окно, в котором отражалось моё бледное лицо.
Кто ты, Екатерина? Где ты?
Ответа не было. Была только пустота, глубокая и бездонная, как колодец.
За день до юбилея я провела на кухне десять часов. Варила холодец, пекла коржи, взбивала крем. София помогала, лепила из теста смешных зверей. Дмитрий то заглядывал, хвалил запахи, то уезжал по делам. Всё было как всегда.
Вечером, когда тесто для «Наполеона» отдыхало в холодильнике, раздался звонок в дверь. На пороге стояла Тамара Николаевна. Нежданно.
— Проходи, всё в порядке, — засуетилась я.
Она вошла, оглядела прихожую, кухню. Её взгляд был каким-то странным — не оценивающим, а… выжидающим.
— Дмитрий на работе? — спросила она тихо.
— Да. Задержится.
— Хорошо. Сядь, Катя. Надо поговорить.
Сердце ёкнуло. Что ещё? Какие новые претензии? Я села на краешек стула.
Она достала из сумки конверт. Положила на стол между нами.
— Открой.
Я медленно потянулась. Внутри были фотографии. Чёрно-белые, распечатанные на простой бумаге. Дмитрий. И незнакомая девушка. Они обнимались у подъезда какого-то дома. На одной фотографии он целовал её в щёку. Даты стояли свежие — за последний месяц.
Мир не рухнул. Он замер. Стал тихим, чётким, как изображение на этих листах.
— Это… — я не нашла слов.
— Это твой муж, — сухо констатировала Тамара Николаевна. — Девушку зовут Кристина. Она работает в его фирме бухгалтером. Молодая, амбициозная. И очень хочет занять твоё место.
Я подняла на неё глаза. Ждала усмешки, злорадства. Но в глазах свекрови была усталость. И злость. Но не на меня.
— Зачем вы мне это показываете? — спросила я, и голос прозвучал чужим.
— Потому что завтра, на юбилее, они планируют сделать тебе сцену. Игорь и Света. При всех. Они хотят выставить тебя дармоедкой, которая сидит на шее у Дмитрия, пока он «кормит семью». Хотят, чтобы Дима наконец «одумался» и ушёл к той, кто «достойнее». Они считают, что он связывает себя с тобой только из-за Софии.
Каждая фраза была как удар тупым ножом. Но боли не было. Был только холод.
— А вы? Почему вы мне рассказываете? Вы же всегда…
— Всегда была на их стороне? — она перебила меня. — Да. Потому что считала, что так будет лучше для сына. Но я не считала, что лучше для него — публично унижать мать его ребёнка и устраивать цирк. Они перешли грань. И… — она замолчала, её пальцы сжали край стола. — Они так же поступили с первой женой Игоря. Выгнали её, оставив без гроша. Светлана была за кулисами. Теперь она хозяйка положения. Я этого не хочу для своей семьи. Для внучки.
Она встала.
— Конверт оставь у себя. Делай с этим что хочешь. Можешь выставить меня коварной свекровью, которая подстрекает невестку. Но знай — завтра будет война. И если ты не выстрелишь первой, они расстреляют тебя.
Она ушла, оставив на кухне запах дорогих духов и тяжёлую, гулкую тишину. Я сидела, глядя на фотографии. Муж. Чужой муж. И вдруг поняла: я не ревновала. Я была… свободна от него. Этот чужой мужчина на снимках не имел ко мне отношения. Осознание пришло не как озарение, а как тихое, неотвратимое сползание каменной глыбы с души.
Наступило утро дня «Х». Юбилей Геннадия Степановича. Квартира родителей Дмитрия, большая, сталинская, ломилась от готовящихся яств и предвкушения. Я привезла торт и холодец. Помогала расставлять тарелки. Меня оттесняли, указывали, поправляли. Я молчала и улыбалась. Внутри была ледяная пустота и странная, чёткая ясность.
Гости начали съезжаться к пяти. Двадцать восемь человек. Родня, друзья родителей, партнёры Игоря. Гул голосов, смех, звон бокалов. Я была невидимкой в своём простом синем платье, которое Светлана тут же покритиковала взглядом.
Софию увела в детскую одна из тётушек. Меня оставили на кухне доделывать салаты. Через полчаса Дмитрий зашёл, уже выпивший, весёлый.
— Всё хорошо? Не подведи.
— Не подведу, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.
Он на миг смутился, потом махнул рукой и ушёл.
И вот он, момент. Игорь поднял тост за отца, потом, с хитрой улыбкой, обвёл взглядом зал.
— А теперь, пока все в сборе, хочу сказать пару слов о нашей большой семье. Она держится на взаимном уважении и поддержке. Когда каждый вносит свой вклад. А то бывает, сидит кто-то на шее, тянет ресурсы, а сам — ноль. И вся семья из-за такого балласта страдает.
Взгляды, как по команде, устремились на меня. Я стояла у входа в гостиную, вытирая руки полотенцем.
— Игорь, не надо, — сказал Дмитрий беззвучно, но брат его не услышал.
— Мы все работаем, пашем, — продолжал Игорь. — А некоторые думают, что рождение ребёнка — это индульгенция на вечную праздность. Сидит дома, жрёт за троих, одевается в тряпье, мужа позорит. И ведь ещё претензии могут быть! На машину новую, на отдых! На наши, между прочим, общие деньги!
Светлана делала скорбное лицо, кивала. Анна, их дочь, смотрела на меня с брезгливым любопытством. Все двадцать восемь пар глаз были на мне. В них читалось ожидание слёз, оправданий, жалкого лепета.
Дмитрий покраснел, смотрел в стол.
— Я, конечно, не про нашу Катю, — язвительно добавил Игорь. — Она у нас молодец. Холодец, между прочим, вкусный сделала. На большее, правда, не способна.
В комнате повисла тишина. Даже Геннадий Степанович смотрел на сына с неодобрением, но молчал. Тамара Николаевна сидела, стиснув руки, её взгляд встретился с моим. В нём было: «Сейчас. Или никогда».
Я отложила полотенце. Сделала шаг вперёд. Голос не дрогнул. Он звучал тихо, но так, что слышно было каждое слово.
— Спасибо за оценку моих кулинарных способностей, Игорь. А как твой лесопилка? Уже проверку налоговая прошла после того, как ты в отчётности за прошлый квартал «случайно» потерял партию в сорок кубов?
Лицо Игоря стало каменным.
— Что ты несёшь?
— Несу факты. У меня, как у бывшего бухгалтера, глаз намётан. И у меня есть копия той самой отчётности. Той, что ты подал сначала, а потом «исправил». Странная арифметика. Особенно для партнёров, — я кивнула в сторону двух солидных мужчин, гостей Игоря, которые насторожились.
— Ты… ты врешь! — выкрикнула Игорь.
— Нет. А тебе, Света, спасибо за заботу о моём внешнем виде. Настоятельно рекомендую обратить внимание на баланс своего расчётного счета. Три крупных перевода на счёт онлайн-казино «Вулкан» за последний месяц — это, конечно, твоё личное дело. Но когда речь о семейном бизнесе… Дмитрий, ты же вкладывался в их расширение полгода назад?
Дмитрий остолбенел, смотря то на меня, то на Светлану. Та побледнела как полотно.
— И наконец, — мой голос набрал силу, но не крик, а холодную, стальную чёткость, — о «моём вкладе» в семью. За семь лет я не получила от мужа ни одной серьги. Зато его коллега Кристина — получила. На днях. Чек № 4587. Фотографии их встреч у меня тоже есть. Так что вопрос «кто кого содержит и позорит» — довольно спорный.
Я достала из кармана платья телефон, положила его на стол рядом с тортом. Не включала. Просто положила. Как символ.
В комнате стояла гробовая тишина. Двадцать восемь человек замерли. Игорь открыл рот, но не мог вымолвить ни слова. Светлана смотрела на меня с животным ужасом. Родственники переводили взгляд с них на Дмитрия, который, кажется, вообще перестал дышать.
Тамара Николаевна медленно поднялась.
— Довольно, — сказала она ледяным тоном. — Праздник испорчен. Катя, собери вещи. Поедешь со мной. Заберём Софию.
Это был приговор. И не мне.
Я не пошла за ней сразу. Я повернулась и вышла в прихожую. Надела пальто. Подошла к зеркалу. В отражении было моё лицо — бледное, но спокойное. Без слёз. Я взяла сумку и вышла из квартиры, не оглядываясь на тот гробовой зал, где только что похоронили мою старую жизнь.
Три дня я жила у Тамары Николаевны. Странные, тихие три дня. Дмитрий звонил, умолял, угрожал, плакал в трубку. Я не брала. Он приезжал — его не пускали. Свекровь оказалась железной. Она ни слова не сказала мне о своём решении, но её действия были красноречивее любых речей: она наняла мне адвоката.
Через три дня после того юбилея, ровно в семь вечера, мы с адвокатом приехали в нашу квартиру, чтобы забрать мои и Софьины вещи. Дмитрий открыл дверь. За его спиной, в гостиной, сидели Игорь и Светлана. Их лица были серыми, измождёнными.
— Катя, давай поговорим, — начал Дмитрий.
— Все вопросы через моего представителя, — сказала я ровно и прошла мимо.
Я пошла в спальню, стала складывать вещи в чемодан. В дверях появились Игорь и его жена. Они стояли, не решаясь войти.
— Екатерина… — начал Игорь, голос его дрожал. — Это… это всё недоразумение. Мы же семья. Можно всё уладить.
Я не ответила. Замкнула чемодан.
— Прости, — прошептала Светлана. И в её голосе впервые за семь лет не было ни капли снисхождения. Был чистый, животный страх. — Мы… мы не хотели…
Я подняла на них глаза.
— Хотели. И сделали. При всех. Помните?
Игорь открыл рот, чтобы что-то сказать, но звук не шёл. Его челюсть работала, губы дрожали, но он не мог вымолвить ни слова. Он просто стоял, открыв рот, и не мог его закрыть. Светлана смотрела на него, потом на меня, и её лицо исказила гримаса такого беспомощного ужаса, что стало почти жаль. Почти.
Я взяла чемодан и вышла из спальни. Прошла мимо Дмитрия, который сидел на кухне, уткнувшись лицом в ладони. Мимо адвоката, деловито изучавшего документы. На пороге обернулась.
— Ключи. От квартиры и машины. Они не нужны. Всё, что было куплено в браке, будем делить в суде. София пока остаётся со мной.
Я вышла на лестничную площадку, где ждала Тамара Николаевна с одетой Софией. Девочка крепко держала бабушку за руку.
— Всё? — спросила свекровь.
— Всё, — ответила я.
Мы спустились вниз, сели в её машину. Она за руль. Я на пассажирское. София сзади, прижавшись к окну.
— Куда едем, мам? — спросила дочь.
— Домой, — сказала я. Хотя своего дома у меня не было. Был маленький съёмный номер в гостинице, который оплатила Тамара Николаевна. «Первое время поживи там. Потом подумаем».
Машина тронулась. За окном поплыли огни вечернего города. Тамара Николаевна молчала первые десять минут.
— Спасибо, — сказала я наконец.
— Не за что, — ответила она. — Я делала это не для тебя. Для Софи. И для… справедливости. В какой-то уродливой её форме.
— Зачем вы дали мне те фотографии? Вы могли просто предупредить.
— Фотографии — это оружие. Предупреждение — просто слова. Ты должна была быть вооружена. И я знала, что ты воспользуешься этим оружием не для истерики, а для холодного расчёта. Ты бухгалтер. У тебя в крови.
Она была права. Я не устроила скандал. Я предъявила счёт. И счёт оказался неподъёмным для тех, кто привык жить в долг.
— Что будет с Игорем? С бизнесом?
— Разберутся. Возможно, спасут. Возможно, нет. У меня к ним претензий больше нет. Они получили своё.
Мы подъехали к гостинице. Я вышла, помогла Софие. Тамара Николаевна опустила стекло.
— Завтра в десять заеду. Отвезём тебя к адвокату, потом посмотрим варианты с работой. У меня есть знакомые.
Она уехала. Я стояла с чемоданом и дочкой под холодным ноябрьским дождём и понимала, что произошло чудо. Враг стал союзником. Но эта победа не была сладкой. Она была горькой, как тот остывший утренний кофе. Я выиграла битву, но проиграла войну за семью, которую, как оказалось, у меня никогда и не было.
Через месяц я сняла маленькую однокомнатную квартиру на окраине. Деньги дала Тамара Николаевна — как беспроцентный заем. Я устроилась помощником бухгалтера в маленькую фирму. Зарплата — тридцать две тысячи. На жизнь и аренду хватало впритык.
Дмитрий подал на развод. Процесс шёл тяжело, он пытался оспорить моё право на часть имущества, на алименты. Но фотографии и показания его матери (да, Тамара Николаевна дала официальные показания в мою пользу) сделали своё дело. Суд длился полгода.
Иногда, забирая Софию после его свидания, я видела его в машине. Он смотрел на меня издалека. В его взгляде уже не было ни злости, ни упрёков. Была пустота. Как и в моём.
Игорь и Светлана выкрутились. Бизнес устоял, но репутация в семье и среди некоторых партнёров была подорвана. Они больше никогда не звонили и не приезжали. Мир разделился на «до» и «после». И в «после» для них меня не существовало.
Прошло почти два года. Я стала главным бухгалтером в той же фирме. Зарплата — пятьдесят пять тысяч. Хватило, чтобы съехать с окраины и снять двушку получше. София пошла в первый класс. Жизнь обрела новый, тихий, предсказуемый ритм.
Тамара Николаевна осталась в нашей жизни. Она приезжала к Софии раз в неделю, водила её в театры, на выставки. Со мной мы были вежливы, почтительны, но без теплоты. Мы были союзниками по необходимости, а не по душевной близости. И это устраивало нас обеих.
Однажды зимним вечером, когда я проверяла отчёт, пришло сообщение от неизвестного номера. «Это Анна (дочь Игоря). Можно встретиться?»
Я удивилась, но согласилась. Мы встретились в тихой кофейне. Анна, та самая красавица-племянница, выглядела постаревшей и уставшей.
— Я хочу извиниться, — сказала она сразу, не дотрагиваясь к кофе. — За себя. За родителей. За всех. Тогда… мы все вели себя как животные.
— Зачем сейчас? — спросила я.
— Потому что со мной произошло то же самое. Мой муж. Его семья. Я теперь на твоём месте. И я поняла…
Она не договорила, опустила голову.
Я смотрела на неё, на её дорогие, но потрёпанные сапоги, на руки, сжимающие салфетку. И не чувствовала ни торжества, ни жалости. Просто констатацию: круг замкнулся. Насилие, даже психологическое, порождает насилие. Унижение — новые унижения.
— Могу дать тебе телефон хорошего адвоката, — сказала я.
Она подняла на меня глаза, полные слёз, и кивнула.
Мы больше не виделись. Но иногда я думаю о той вечеринке, о двадцати восьми парах глаз, о раскрытых от шока ртах. Мы все тогда что-то потеряли. Я — иллюзию семьи. Они — иллюзию собственной неуязвимости. Игорь и Светлана — уважение. Дмитрий — всё.
Я сижу на балконе своей съёмной квартиры, пью вечерний чай и смотрю на звёзды. София спит в соседней комнате. Впереди — работа, кредиты, одинокие вечера. Иногда накатывает страх. Иногда — тоска.
Но есть одно чувство, которое не покидает меня с того дня, когда я вышла из их квартиры с чемоданом в руке. Это чувство тихого, несгибаемого достоинства. Оно не греет, не кормит, не любит. Но оно позволяет каждое утро смотреть в зеркало и узнавать в отражении человека. А не призрак.
И иногда этого достаточно.
