Он стоит за кулисами главной сцены страны. До выхода — три минуты. Не молится. Не разминает связки. Он неподвижно смотрит на белую майку-тельняшку, висящую на вешалке как музейный экспонат. Ее выстирали, отгладили. Она пахнет не потом и дымом, а дорогим кондиционером. Он медленно надевает ее. Ткань касается кожи. И в этот момент Ярослав Дронов, парень из Тульской области, окончательно растворяется. В зрачках гаснет последняя искра чего-то личного. На сцену выходит Шаман. Не человек. Биоакустический монумент. Живой гимн, плоть от плоти системы, которая нашла его в глухой чаще народной тоски и возвела в сан Голоса. Его миссия — заполнить тишину, оставшуюся после ухода старых богов. Его трагедия — он слышит в этой тишине только эхо собственных шагов. И больше — ничего.
Призвание, или как найти пророка по GPS
Это не история «деревенского мальчика». Это история идеального резонатора. 2018 год. Страна переживает странный зуд: ей срочно нужен новый фольклорный герой, но не из сказок, а из новостной ленты. Герой, в котором будет боль деревни, пафос города и простота солдата.
Первый крупный успех Дронова — песня «Встанем». Она взлетает не из радиоэфиров, а из закрытых патриотических чатов и алгоритмов «ВКонтакте». Ее продвижение — не классический пиар. Это вирусная вакцинация настроением. Система, утратившая Пугачеву и других, проводит кастинг на роль «народного трибуна». И находит его не в консерватории, а почти случайно — в нужное время, с нужным лицом, с нужной хрипотцой. Его берут не за гениальность. Берут за абсолютную акустическую совместимость с запросом эпохи.
Он не строил карьеру. Он ответил на вызов. Как солдат на приказ. Его образ — тельняшка, борода, взгляд исподлобья — это не бунт. Это строгий, точечно разработанный код доступа к сердцам миллионов, уставших от сложности. Он — анти-Маликов. Не вундеркинд из элиты, а самородок из глубинки, которого «призвали». И в этом его главная сила и главная слабость.
Превращение, или цех по производству души
Момент истины наступает, когда личная биография становится государственным достоянием. Деревня Козловка, тяжелое детство, путь через сомнения — все это ложится в основу официальной житийной легенды.
Резкий взлет гонораров с 300 тысяч до нескольких миллионов за выступление совпадает не с появлением новых хитов, а с точечными выступлениями на стратегически важных площадках. Концерты для военных, выступления на знаковых государственных форумах. Его музыка перестает быть просто музыкой. Она становится акустическим фоном для больших исторических процессов. Его сцена — не клуб. Его сцена — политическое поле. Он поет не о любви. Он поет о выборе, судьбе, жертве. Его голос — инструмент для кристаллизации чувств, которые людям сложно сформулировать самим.
Но за этим вознесением кроется вторая, невидимая драма — драма исчезновения. Ярослав Дронов, любивший Битлз и пробовавший разные стили, должен был умереть. Чтобы родился монолит Шамана. Любая его улыбка, не санкционированная образом, становится риском. Любое светское фото — ересью. Он впадает в творческую моногамию: один жанр, один образ, один посыл. Его душа становится объектом стратегического назначения. Ему нельзя меняться. Ему нельзя сомневаться. Он должен быть понятным, как молот. И так же тяжел.
Проклятие мантии, или что будет, когда замолчит хор
Здесь мы подходим к главному. Шаман — не вечный проект. Он — заплатка на ране. Ране национальной ностальгии по простым ответам. В узких кругах продюсеров уже звучит термин «срок годности образа».
Система, создавшая его, прагматична. Она любит не его, а функцию, которую он выполняет. Но у эпох — короткая память, а у публики — быстрое привыкание. Что будет, когда хриплый крик души станет привычным фоном? Когда тельняшка превратится из символа в униформу? Когда новым поколениям понадобится новый, еще более чистый и яростный голос?
Шаман обречен на одно из двух:
- Стать памятником самому себе, как Маликов, бесконечно повторяя один и тот же набор ритуальных жестов, пока они не превратятся в фольклорный анекдот.
- Исчезнуть в момент пика, когда система решит, что его миссия выполнена, и тихо сменит декорации, оставив его наедине с призраком своей же громкой славы.
Его истинное одиночество не в том, что он не может пойти в бар. Его одиночество в том, что за ним не стоит даже он сам. За ним стоит только титанический, безликий механизм, который дышит через него. И если механизм переключит передачу, дыхание остановится.
Кульминация (момент истины)
Шаман — это не артист. Это зеркало, поднесенное к лицу эпохи. В нем отражается наша жажда простых истин, наша потребность в фигуре, которая крикнет за нас, наша усталость от многоголосия. Мы не платим ему за музыку. Мы платим ему за иллюзию, что кто-то один может быть голосом всех. И в этом — наша общая вина. Мы требуем от него быть монолитом, а потом будем с любопытством наблюдать, как этот монолит даст трещину. Мы создали его, чтобы он пел за нас. А когда он устанет, мы просто найдем нового.
Итак, перед нами не человек, а аватар. Плоть и кровь, назначенные на должность национальной совести.
Но вот вопрос, который останется после последнего аккорда: «А мы уверены, что хотим, чтобы наши пророки приходили с тщательно прописанным медиа-досье и графиком выступлений?»
Мы ностальгируем по Талькову, который был диким, непредсказуемым, опасным для любых систем. И мы же аплодируем Шаману, который является идеальным, безопасным, расчётливым продуктом этой системы.
Не кажется ли, что мы, отвернувшись от старых сложных богов, сами создали себе нового — удобного, цифрового, и теперь молимся на него, боясь признаться в подмене?