В Браславе мы узнали одну вещь: озёра тут не просто водоёмы. Они помнят. Что-то в себе держат — старое, дохристианское.
Сначала подумали: романтика местных гидов. Потом поехали в краеведческий музей. Там, за стеклом, лежал «Велесов камень». Алтарь. Серый, шершавый, с выемками для жертвенной крови. Даша спросила: а кто такой Велес? Я объяснила как могла: бог леса, скота, песен. Хозяин того мира, куда уходят люди после смерти.
А потом вспомнила названия озёр — Южный Волос, Северный Волос. Раньше думала: от слова «волосы», как трава на воде. Оказалось — от Велеса. Бог оставил здесь своё имя. В воде. В камнях. В тишине между соснами.
Однажды ехали к озеру Недрово. Мимо залива с табличкой «Святая Тереза». Спросили у рыбака у воды: а почему так назвали? Он закурил самокрутку, помолчал. Потом рассказал про девушку — белокурую, с глазами как небо над озером. Стирала бельё, захотела искупаться, заплыла далеко и утонула. Не утонула — растворилась в воде. С тех пор залив зовут её именем.
Даша потом долго молчала в машине. Потом спросила: а она хотела умереть? Я не знала что ответить. Может, нет. Может, вода сама её позвала. Так бывает с озёрами — они берут тех, кто слишком долго смотрит в их глубину.
Чёртов камень мы не видели. Рассыпался он ещё при советах — молния ударила, и валун разлетелся на осколки. Но в музее показали фотографию: чёрный, огромный, лежал у деревни Старый Двор. Люди клали у него старые сапоги — утром забирали новые. Только в церковь в них зайти нельзя было: на пороге разваливались в труху.
Хозяйка музея добавила тихо: а кто осколки в фундамент замуровывал — по ночам слышал плач в доме. До тех пор, пока поп не приходил с освящением. Я посмотрела на Дашу — она слушала, широко раскрыв глаза. Иногда лучше не знать, что лежит под полом.
А больше всего запомнилось Струсто. Не потому что ели там дважды в кафе с пиратским плотом. А потому что узнали историю про девушку с таким же именем. Струсто любила парня Шово. Он ушёл на войну — и не вернулся. Она ждала. Плакала. Наплакала целое озеро. Потом бросилась в воду — и там, где упала, вырос остров. Его до сих пор зовут Шово.
Муж сказал: балтские корни, наверное. Имена не славянские. Я кивнула. Но думала о другом: как много воды в этих легендах. Слёзы, озёра, утопленницы. Как будто край сам по себе — слеза. Большая, пресная, глубокая. И всё, что здесь случалось — любовь, война, вера — всё уходило в воду. Растворялось. Но не исчезало. Просто стало частью озера.
Однажды утром, когда туман стоял над Дривятами, я вышла одна к воде. Села на камень. Смотрела, как молоко тумана тянется над поверхностью. И вдруг подумала: может, Велес всё ещё здесь. Не в капищах, не в книгах. А вот тут — в тишине между волнами, в холодке над водой, в том, как лебедь пролетел мимо без единого звука.
Даша подбежала через минуту: мам, идём, завтрак остывает! Я встала. Пошла к дому. Но ощущение осталось — будто что-то древнее кивнуло мне из воды. Молча. Без слов. Как кивают здесь все — озёра, камни, легенды. Они не рассказывают. Они просто есть. И ждут, пока ты услышишь.