В деревне Кормово не было интернета, мобильной связи и даже уличного освещения. Она пряталась в низине, окружённой лесами, где даже днём солнце едва пробивалось сквозь серые облака. В этом месте время будто застряло в прошлом — старые дома, скрипучие колодцы, деревянные заборы, почерневшие от сырости. Люди здесь жили просто, молча, и не любили чужаков. Но даже среди них существовало одно негласное правило, которое никто не нарушал — никогда не смотри в окно после полуночи.
Это не было суеверием, которое рассказывают детям для устрашения. Это было как дыхание — не обсуждаемое, но обязательное. В каждом доме, независимо от возраста жильцов, после одиннадцати вечера окна плотно занавешивались, а к полуночи — заклеивались крест-накрест полосками ткани или бумаги. Никто не объяснял, почему. Просто так делали. Всегда.
Когда в деревню на лето приехал пятнадцатилетний Артём — городской подросток, которого мать отправила на каникулы к бабушке, — он сразу почувствовал, что здесь что-то не так. Люди смотрели исподлобья, дети не играли на улице, а бабушка каждый вечер, ровно в 23:45, начинала ритуал: закрывала ставни, вешала плотные занавески, а потом, молча, сидела у иконы, перебирая чётки. Её губы шептали молитвы, но глаза были полны страха.
Однажды Артём спросил:
— Баб, а чего вы все так боитесь? Что может случиться, если просто выглянуть?
Старуха встала, подошла к нему, положила руку на плечо и сказала с такой тяжестью в голосе, что у него по спине пробежал холод:
— Если увидишь — уже не отведёшь взгляд. А если не отведёшь — уже не спасёшься.
Тёма не верил ни в какие деревенские байки. Он был ребёнком большого города, где за каждым углом кофейня, а ночью можно гулять по набережной с колонкой в руке. Он не верил в домовых, в русалок, в чертей и в прочую «бабкину муть». Но чем больше он жил в Кормово, тем сильнее становилось ощущение, что здесь — другая реальность. Воздух был вязким, как будто наполнен чем-то невидимым. Лес за деревней шептал по ночам, а иногда оттуда доносились звуки, которые не могли издавать никакие животные.
На четвёртую неделю он не выдержал. Решил проверить. Просто посмотреть, что там, за занавеской. Просто на пару секунд. Ради интереса. Ради правды.
Он дождался, когда бабушка уснёт. Часы показывали 00:07. В доме было темно и тихо, только за окном — странная, плотная тишина, как будто мир затаил дыхание. Артём медленно подошёл к окну, отодвинул занавеску и посмотрел наружу.
Сначала он не увидел ничего. Просто улица. Та же, что днём — покосившиеся дома, провалившиеся заборы, фонарный столб без лампы. Но потом он заметил, что всё стоит неестественно неподвижно. Даже листья на деревьях не шелохнулись. Даже собака, которая обычно лаяла по ночам, сидела, как вырезанная из бумаги.
И тут он увидел человека.
Он стоял посреди дороги, неподвижный, как статуя. Высокий, худой, в длинном чёрном пальто. Лица не было видно — только силуэт. Но Артём почему-то знал, что тот смотрит прямо на него. И в следующий миг фигура сделала шаг вперёд.
Артём отпрянул от окна, сердце колотилось, как бешеное. Он зажмурился, пытаясь убедить себя, что это просто игра воображения. Но когда он снова посмотрел — фигура была ближе. Уже у калитки. Стояла, не двигаясь, но теперь он мог разглядеть больше. Лицо было серым, как пепел, с пустыми глазницами. Из них сочилась чёрная жидкость, похожая на гудрон. Рот был открыт, но не издавал ни звука. Только тишина. Абсолютная, мёртвая.
Артём хотел закричать, но не смог. Горло сжалось. Он попытался отойти, но ноги не слушались. Он не мог отвести взгляд. Не мог моргнуть. Его захватила какая-то сила, удерживающая его взгляд прикованным к существу за окном.
И тогда оно улыбнулось.
Медленно, мучительно, как будто лицо не было предназначено для эмоций. Улыбка расползлась до самых ушей, обнажив ряды острых, как иглы, зубов. И в этот момент Артём услышал звук. Первый за всё время. Голос, хриплый, как будто исходящий из самой земли:
— Теперь ты мой.
Он потерял сознание.
Утром бабушка нашла его лежащим на полу у окна. Он был жив, но не разговаривал. Не ел. Не двигался. Просто сидел и смотрел в одну точку. Его глаза были широко открыты, но в них не было фокуса. Как будто душа ушла, а тело осталось.
Его увезли в город, в больницу. Диагноз — кататонический ступор. Врачи разводили руками. Говорили, что, возможно, это психоз. Или травма. Или вирус. Но бабушка знала. Она знала, что он сделал. Нарушил правило. Посмотрел.
Через неделю он исчез. Просто — исчез. Из палаты, из больницы, из жизни. Камеры ничего не зафиксировали. Врачи не поняли, как. Но бабушка знала. Он ушёл туда, откуда никто не возвращается.
С тех пор в Кормово стали ещё осторожнее. Теперь окна не просто заклеивали — их заколачивали досками. Никто не выходил на улицу после одиннадцати. Люди стали молчаливее, тревожнее. И только один раз, спустя год, в деревне появился человек в длинном чёрном пальто. Его видели недолго — он стоял на перекрёстке, а потом исчез.
А в доме бабушки, в той самой комнате, где Артём в последний раз смотрел в окно, на стекле остался след — отпечаток ладони. Он не смывался. Ни водой, ни спиртом, ни наждачкой. И если в полночь подойти к нему и прислушаться — можно услышать дыхание. Тяжёлое. Рваное. Как будто кто-то стоит по ту сторону стекла. И ждёт.