— Значит, в Лондон мы не летим? — голос Сергея был тихим, тем самым низким рокотом, от которого у его топ-менеджеров потели ладони и пересыхало в горле.
Он не поднимал глаз от тарелки, методично разрезая стейк из морского окуня.
— Нет, пап. Я не лечу в Лондон на стажировку в инвестфонд. И в магистратуру МГИМО я не восстанавливаюсь, — Алина сжала пальцы под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Вот как. И какие же планы у будущей наследницы «Норд-Ритейла»? Может, просветишь отца, раз уж я оплачиваю этот банкет? — Сергей наконец поднял взгляд. Его глаза, серые и холодные в упор рассматривали дочь.
— Я уезжаю в экспедицию на Алтай. С группой фотографов-документалистов. Мы будем снимать исчезающие деревни и жизнь староверов. Меня взяли, пап. Без твоих звонков и связей. По портфолио.
В столовой воцарилась такая тишина, что было слышно, как в углу мерно тикают напольные часы из карельской березы.
Тяжелые портьеры отсекали шум вечерней Москвы, превращая дом в герметичный бункер, где Сергей привык быть единственным источником закона.
— Экспедиция, — он смаковал это слово, словно оно было несвежим. — Фотографы... Алина, ты взрослая девочка. Тебе двадцать два года. Пора заканчивать с этим инфантильным баловством.
Фотоаппарат — это игрушка. Хобби для выходных. Ты можешь щелкать свои цветочки в свободное от работы время.
— Это не цветочки! — голос Алины сорвался. — Я два года тайно снимала серию в промзонах, я отправляла работы на конкурсы.
Мои снимки отобрали для выставки «Грани реальности». Ты хоть понимаешь, что это значит? Это признание!
— Признание? — Сергей отложил приборы и откинулся на спинку стула. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. — Признание — это когда твое имя стоит под контрактом на поставку нефти.
Признание — это когда котировки акций растут после твоего интервью. А твои картинки — это шум. Пыль.
— Для тебя всё — пыль, что нельзя продать в гипермаркете! — она вскочила, и тяжелый дубовый стул скрежетнул по паркету. — Ты распланировал мою жизнь, как график поставок.
Эконом, Лондон, свадьба с этим Артемом, потому что его отец владеет логистической сетью. Ты хоть раз спросил, чего хочу я?
— Я знаю, что тебе нужно, лучше тебя самой, — Сергей заговорил еще тише, и это было гораздо страшнее крика. — Я строил эту империю не для того, чтобы моя дочь побиралась по алтайским лесам с кучкой бездельников.
Ты пойдешь туда, куда я скажу. Потому что я так решил. И потому что всё, что на тебе надето, и всё, что ты ешь, куплено на мои деньги.
— Тогда по..дав ись ими, — Алина выхватила из сумки ключи от «Мерседеса» и с глухим стуком бросила их на скатерть прямо в соусницу.
Сергей даже не вздрогнул. Он медленно взял ключи двумя пальцами, вытер их салфеткой и положил в карман пиджака.
— Смело. Очень мелодраматично, Алин. А счета? Счета тоже вернешь? Твоя платиновая карта привязана к моему основному счету. Ты понимаешь, что завтра утром у тебя не будет ни копейки?
— Блокируй. Прямо сейчас. Думаешь, я приползу к тебе через три дня, потому что мне не на что будет купить латте?
— Я думаю, ты приползешь через неделю, когда поймешь, что мир не состоит из восторженных отзывов в соцсетях.
В реальном мире за всё нужно платить. И за твою строптивость тоже. В моем доме живут по моим правилам.
Либо ты завтра в девять утра едешь в офис к Виктору Павловичу и начинаешь вникать в дела отдела логистики, либо…
— Либо что? — Алина смотрела на него с вызовом, хотя внутри всё дрожало от уж..аса.
— Либо ты свободна. Полностью. Но не рассчитывай на помощь. Никакую. Даже если тебе нечего будет есть. Я не спонсирую предательство.
— Это не предательство, папа. Это жизнь. Моя собственная, а не та, которую ты нарисовал в своем ежедневнике.
Алина развернулась и пошла к выходу. С каждым шагом её решимость крепла, смешиваясь с какой-то ядовитой обидой, которая копилась годами. Она видела, как мать превратилась в бледную тень, как она растворилась в его желаниях, пока не исчезла совсем, угаснув от тихой болезни в сорок пять лет.
Алина не хотела такой судьбы. Она помнила, как мама перед см..ертью шепнула ей:
— Беги, Аля. Подальше от него.
В своей комнате она лихорадочно скидывала вещи в старый рюкзак. Только самое необходимое. Джинсы, пара свитеров, куртка. И самое главное — кофр с камерой.
Её «Никон» был стареньким, купленным на деньги, которые она откладывала из карманных расходов полтора года.
— Ты серьезно? — Сергей стоял в дверях, скрестив руки на груди. Он выглядел почти скучающим, но в уголках глаз пульсировала жилка. — Куда ты пойдешь в десять вечера? К подружкам?
Я их всех знаю. У них у всех родители зависят от моих контрактов. Думаешь, они рискнут приютить тебя против моей воли?
— Есть места, папа, где твои контракты не стоят ничего.
— Например? Хостел в Бирюлево? Или подвал на «Винзаводе»? Алин, не смеши. Ты не выживешь без комфорта. Ты не умеешь заваривать чай без прислуги.
— Вот и проверю, — она застегнула рюкзак и вскинула его на плечо.
— Хорошо, — Сергей отошел в сторону, освобождая проход. — Иди. Но помни: если ты выйдешь за эту дверь, ключи от квартиры в Сити тоже аннулируются. И замок здесь будет сменен. Назад пути не будет.
— Я знаю.
Алина прошла мимо него. Запах его дорогого одеколона на мгновение заставил её заколебаться. Это был запах её детства, запах безопасности. Но теперь он казался запахом клетки.
Она спускалась по широкой лестнице, обитой мягким ковром. В холле стояла Мария, их домработница, работавшая в семье еще до рождения Алины. В её глазах застыли слезы.
— Аленька, деточка, куда же вы? Ночь на дворе, — прошептала женщина, пытаясь перехватить рюкзак.
— Всё хорошо, Маш... Не плачь.
— Сергей Аркадьевич, ну скажите же вы ей! — Мария умоляюще посмотрела наверх, где у перил стоял хозяин дома.
Сергей хранил молчание. Он смотрел вниз, как Бог на провинившуюся см...ертную, ожидая финального акта покаяния.
Алина толкнула тяжелую дубовую дверь. Весенний воздух, влажный и прохладный, у..дарил в лицо. Огни поселка «Серебряный бор» тускло мерцали за заборами. Она не оглядываясь пошла к воротам.
— Алина! — голос отца догнал её уже у самой калитки. — У тебя ровно неделя. Потом я выставляю твою комнату на ремонт. Сделаю там бильярдную. Всё равно ты там никогда не была счастлива, верно?
Она не ответила. Калитка захлопнулась с тяжелым лязгом.
Первые полчаса она просто шла, не разбирая дороги. В кармане лежало три тысячи рублей — всё, что осталось после покупки новых фильтров для объектива. Телефон завибрировал в кармане. СМС от банка: «Ваша карта заблокирована. Доступ к счету ограничен».
— Началось, — прошептала она, чувствуя, как по щеке ползет первая слеза.
Москва ночью казалась огромным хищным зверем. Алина знала этот город из окон лимузина, с террас дорогих ресторанов, из коридоров элитных вузов. Но сейчас город стал другим. Чужим.
Она добрела до метро. В вагоне пахло дешевым та.баком и уличной сыростью. Люди вокруг были какими-то тусклыми, уставшими.
Алина ловила себя на том, что рассматривает лицо мужчины напротив — глубокие морщины у рта, натруженные руки. Она достала камеру, хотя сейчас было не до искусства...
Ночь она провела у Кати — единственной подруги, чей отец не был связан с Сергеем. Катя училась на ветеринара и снимала крохотную «однушку» в Кузьминках.
— Дааа, Алин, — Катя ставила чайник на плиту, заставленную грязными кружками. — Твой папенька реально пси.... Заблокировать счета? В наше время? Это же как кислород перекрыть.
— Он хочет, чтобы я сломалась, — Алина сидела на диване, поджав ноги. — Он всю жизнь так делает. Ломает людей, а потом пересобирает их под себя.
— И что ты будешь делать? На Алтай ехать надо через две недели. Билеты есть?
— Нет. Экспедиция оплачивает проживание и еду, но дорога за свой счет. Мне нужно сорок тысяч.
— У меня только пятерка до стипендии, — вздохнула Катя. — Слушай, у меня знакомый держит кофейню на «Кропоткинской». Им нужны официанты на утренние смены. Платят немного, но чаевые норм. Попробуешь?
— Попробую.
Следующие дни превратились в бесконечный марафон выживания. Алина вставала в пять утра, чтобы успеть на открытие кофейни.
Она быстро поняла, что работа официантки — это не просто разносить подносы. Это искусство терпеть ха..мство, не обращать внимания на гудящие ноги и улыбаться, когда внутри хочется выть.
— Эй, милочка! — кричал грузный мужчина в дешевом костюме. — Я просил безлактозное молоко! Вы что, ослепли?
— Извините, сейчас заменю, — Алина забирала чашку, чувствуя, как горячий кофе плещется на пальцы.
Вечерами она возвращалась к Кате, валилась на диван и смотрела в потолок. Руки дрожали от усталости, но она всё равно доставала камеру.
Она снимала Катю, спящую в обнимку с учебником анатомии. Снимала рассвет над серыми крышами Кузьминок.
Снимала бездомного пса у входа в метро.
Эти снимки были другими. В них не было глянцевой выверенности, которой она так старалась добиться раньше. В них появилась боль.
***
Через неделю Сергей прислал к ней Виктора, своего начальника охраны. Тот нашел её в кофейне в разгар обеденного перерыва.
— Алина Сергеевна, — Виктор неловко мял кепку в руках, стоя у барной стойки. — Сергей Аркадьевич просил передать…
В общем, машина у подъезда. Он сказал, что ремонт в комнате еще не начали. Поедемте домой? Не место вам тут. Посмотрите на свои руки.
Алина посмотрела. Ногти коротко обстрижены, кожа обветрилась, на предплечье — ожог от капучинатора.
— Передай отцу, Вить, что мне здесь нравится. Здесь люди честнее, чем в его совете директоров. И я не Алина Сергеевна. Я просто Алина. Официантка.
— Он рассердится, — вздохнул Виктор.
— Он уже рассержен. Пусть привыкает.
Когда Виктор ушел, Алина вернулась к работе. Она чувствовала странную гордость. За эту неделю она заработала свои первые двенадцать тысяч. Сама. Без звонков, без связей, без «Норд-Ритейла».
Алтайская экспедиция сорвалась. За неделю до выезда Алина поняла, что не успевает собрать нужную сумму — пришлось платить за аренду части комнаты Кате, покупать нормальную обувь для работы, да и еда стоила дороже, чем она думала.
— Не реви, — Катя обняла её, когда Алина рыдала над письмом от организаторов. — Это не последний Алтай в жизни. Зато у тебя есть серия «Городские тени». Ты видела, что ты наснимала? Это же космос!
— Кому это нужно, Кать? Кому нужны эти серые лица в метро?
— Ты отправь. Вон, галерея «Арт-Пространство» ищет новые имена. У них куратор — Марк Леви, он гений, он видит суть.
Алина послушалась. Она отобрала десять снимков. Самых жестких. Самых честных. Там был тот мужчина из метро. Там была Катя. Там был её собственный ожог на руке на фоне сверкающего фасада «Москва-Сити».
Сергей тем временем продолжал свою игру. Он следил за ней. Отчеты службы безопасности ложились ему на стол каждое утро.
«Объект работает по 12 часов. Питается лапшой быстрого приготовления. Контактов с подозрительными лицами нет. Состояние здоровья удовлетворительное, хотя наблюдается потеря веса».
Он читал эти сводки, потягивая дорогой ко.ньяк. Он был уверен, что это просто затянувшийся каприз.
— Ничего, — думал он, глядя на фото дочери, сделанное скрытой камерой на улице. — Скоро зима. Посмотрим, как ты запоешь, когда начнутся морозы, а у тебя не будет денег на нормальное пальто.
Но Алина не сломалась. Она словно зачерствела, покрылась защитной коркой. Она научилась экономить на всём, кроме пленки и карт памяти. Она научилась не замечать усталости.
Прошло три месяца. Алина уволилась из кофейни и устроилась ассистентом к одному известному рекламному фотографу.
Работа была тяжелой — таскать свет, устанавливать фоны, мыть пол в студии после съемок моделей. Зато она могла наблюдать за процессом.
Иногда, после смены, ей разрешали пользоваться оборудованием.
— У тебя глаз как у хищ.ника, — сказал ей однажды мастер, просматривая её снимки. — Ты не снимаешь картинку. Ты снимаешь то, что за ней. Откуда в тебе столько злости, девочка?
— Это не злость, — ответила Алина, поправляя софтбокс. — Это свобода. Она горькая на вкус.
Она больше не думала об отце. Он превратился в далекий, стр.ашный сон. Она привыкла к своей новой жизни. К тому, что нужно считать каждый рубль. К тому, что Катина кошка вечно дерет её рюкзак. К тому, что мир вокруг — это не декорация, а поле боя.
Однажды вечером, возвращаясь из студии, она увидела на афишной тумбе объявление. «Выставка молодых талантов "Вне кадра". Куратор Марк Леви».
И ниже, мелким шрифтом среди десятка имен: «Алина Лебедева».
Она остановилась, чувствуя, как сердце замирает. Лебедева — фамилия матери. Она отправила работы под ней, не желая иметь ничего общего с фамилией отца.
— Получилось… — прошептала она, прислонившись к холодному металлу тумбы. — Мама, у меня получилось.
Она стояла и смотрела на свое имя, пока прохожие толкали её плечами, спеша по своим делам. В этот момент она была самой богатой девушкой в Москве. Богаче всех акционеров «Норд-Ритейла» вместе взятых.
***
Сергей Аркадьевич привык к тому, что его утро начиналось с идеальной тишины. Горничная приносила кофе — ровно в 7:15. Газеты были отглажены, телефон переведен в рабочий режим. Но в это утро тишина была какой-то другой. Тяжелой, как ватное одеяло.
Прошло полгода с того вечера, как Алина ушла. Полгода он ждал, что дверь откроется и она войдет — проигравшая, осознавшая свою ошибку.
Он даже подготовил речь. Спокойную, отеческую, с легкой долей иронии. Он планировал отправить её в санаторий в Швейцарию, чтобы «прийти в себя после этого нелепого опыта».
Но Алина не приходила.
Он просматривал отчеты Виктора всё реже. Ему было больно видеть её на этих зернистых фото — в дешевой куртке, с осунувшимся лицом, уставшую. Но гордость не позволяла сделать шаг навстречу. «Я спасаю её будущее, — твердил он себе. — Она должна понять цену комфорта».
— Сергей Аркадьевич, — Виктор Павлович вошел в кабинет, переминаясь с ноги на ногу. — Тут такое дело…
— Что еще? Опять сменила работу?
— Нет. Тут приглашение. Точнее, пресс-релиз. Выставка в Манеже. Современное искусство, фотография.
— Ты знаешь моё отношение к этому му..сору, Витя. При чем тут я?
Виктор молча положил на стол глянцевый буклет. На обложке была фотография — черно-белый снимок.
Отражение Москва-Сити в грязной луже, в которой плавает пустой стаканчик из кофейни.
Снимок был таким резким, таким вызывающе неприглядным и одновременно прекрасным, что Сергей невольно засмотрелся.
— Автор — Алина Лебедева, — тихо сказал Виктор. — Это фамилия вашей покойной супруги, Сергей Аркадьевич. Алина под ней выставляется. Кураторы говорят, это сенсация года.
Сергей почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Словно трос лифта лопнул, и кабина полетела в бездну. Лебедева. Она даже имя его стерла.
— Когда открытие? — спросил он, не поднимая глаз от буклета.
— Сегодня вечером. Закрытый показ для прессы и коллекционеров.
Вечерний Манеж сиял огнями. Сергей нена..видел такие мероприятия — толпы хипстеров в нелепых очках, запах дешевого ви.на, претенциозные разговоры о «дихотомии бытия».
Он вошел в зал, и охрана тут же расступилась, узнав одного из самых влиятельных людей города.
Он шел мимо стендов, едва удостаивая взглядом другие работы. И вот он увидел её секцию. На стене крупными буквами: «Алина Лебедева. Серия "Излом"».
Сергей остановился перед первой работой. Это был тот самый снимок из буклета. А дальше… дальше была его жизнь, увиденная её глазами.
Вот фото его кабинета через приоткрытую дверь. Огромный стол, на котором он выглядит маленьким и бесконечно одиноким.
Вот фото Марии, вытирающей пыль с его парадного портрета — на её лице такая смесь стр.аха и привычки, что Сергею стало не по себе. А вот центральное фото.
На нем была Алина. Точнее, её отражение в витрине какого-то дешевого магазина.
Уставшая, в рабочем фартуке, с темными кругами под глазами. Но её взгляд…
В этом взгляде не было ни капли той сломленности, которую он ожидал увидеть. В нем была яростная, победная чистота.
— Сильно, правда? — раздался голос рядом.
К Сергею подошел высокий мужчина с проседью в волосах и внимательными глазами — Марк Леви, легенда мира фотографии.
— Она не просто снимает, — продолжал Марк, не узнавая Сергея. — Она препарирует реальность.
Знаете, в её работах есть то, чего не купишь ни за какие деньги — честность боли.
Говорят, она дочь какого-то олигарха, который выш..выр.нул её на улицу. Если это правда, то он оказал ей величайшую услугу. Он стер в ней мажорку и родил художника.
Сергей сжал кулаки так, что ногти хрустнули.
— Где она? — хрипло спросил он.
— О, там, в центре внимания. К ней сейчас не пробиться. Коллекционеры выстроились в очередь.
Сергей прошел вглубь зала. И увидел её.
Алина стояла в окружении людей. На ней было простое черное платье — явно недорогое, но сидевшее на ней идеально.
Она похудела, скулы стали острее, волосы были убраны в небрежный пучок. Она смеялась, что-то объясняя пожилому мужчине с бокалом шампанского.
Она сияла. Но это не было сияние бриллиантов, которыми он её когда-то осыпал. Это был внутренний свет человека, который нашел свою точку опоры.
Сергей стоял в тени колонны, наблюдая за ней. Он чувствовал странную смесь чувств: яр.ость, обиду и… гордость. Такую острую, что она обжигала легкие.
Она выстояла. Она сделала то, что он сам когда-то сделал в девяностые — построила мир из ничего.
Люди начали расходиться. Алина осталась одна у фуршетного стола, устало привалившись к стене. Она закрыла глаза на мгновение, и в этот момент Сергей вышел из тени.
— Признание, значит? — тихо сказал он.
Алина вздрогнула и открыла глаза. Увидев отца, она не испугалась. На её лице не появилось ни злости, ни торжества. Только спокойная, взрослая усталость.
— Привет, пап. Пришел посмотреть на «пыль»?
— Я посмотрел, — Сергей подошел ближе. Между ними было всего два метра, но казалось — целая пропасть. — Марк Леви говорит, что ты сенсация.
— Марк любит громкие слова. Я просто снимаю то, что вижу.
— Я видел фото кабинета. Я там действительно так пар..ши..во выгляжу?
Алина слабо улыбнулась.
— Ты там выглядишь как человек, который боится, что его империя окажется картонной.
Сергей промолчал. Он смотрел на её руки — те самые, с ожогом от кофемашины и короткими ногтями.
Эти руки создали то, что заставило его, Сергея Аркадьевича, почувствовать себя нищим.
— Твои счета разблокированы, Алина. Давно.
— Я знаю. Я проверяла месяц назад.
— И? Почему не воспользовалась?
— Зачем? Чтобы снова стать «проектом»? Мне хватает того, что я зарабатываю в студии.
И сегодня я продала три работы. Одна из них уходит в частную коллекцию в Париж. Мне хватит на Алтай. И даже на нормальные ботинки.
Сергей почувствовал, как его привычный мир окончательно рассыпается. Всё, чем он привык управлять — деньги, стр.ах, обязательства — здесь не работало.
— Алина, я… — он запнулся. Слово «прости» застряло в горле, оно было слишком непривычным, слишком тяжелым для его голосовых связок. — Я не хотел, чтобы ты… так мучилась.
— А я не мучилась, пап. Я жила. Впервые в жизни я знала, зачем просыпаюсь утром. Знаешь, каков на вкус хлеб, когда ты заработала на него сама, стоя на ногах двенадцать часов? Он вкуснее твоего окуня под белым соусом.
Сергей подошел к центральному фото — её автопортрету в витрине.
— Сколько оно стоит? — спросил он, глядя на ценник, где стояла внушительная сумма.
— Для тебя — в два раза дороже, — в её глазах промелькнула искра прежней, озорной Алины.
— Я покупаю его. Не как отец. Как коллекционер. Я хочу, чтобы оно висело в моем кабинете. Чтобы я каждый день видел этот взгляд и помнил, что я не смог тебя сломать.
Алина посмотрела на отца. Её взгляд смягчился. Она увидела то, что раньше скрывалось за броней дорогого костюма — стареющего человека, который см.ертельно боится одиночества.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Но при одном условии.
— Каком?
— Ты снимешь тот уж.асный портрет в золотой раме. И перестанешь пить этот ко.ньяк по утрам. От него у тебя лицо землистого цвета. На фото это очень заметно.
Сергей неожиданно для самого себя рассмеялся. Громко, искренне, как не смеялся уже много лет.
— Договорились.
Они стояли посреди пустеющего зала. Вокруг висели свидетельства их долгой, тихой во..ны.
— Пап, — Алина коснулась его рукава. — Я улетаю на Алтай в пятницу.
— Я знаю. Виктор уже доложил.
— Не надо провожать меня в аэропорт на бронированном джипе. Пожалуйста.
Сергей вздохнул, чувствуя, как уходит привычное желание всё проконтролировать, всё организовать.
— Хорошо. Но обещай… обещай, что будешь присылать фото. Настоящие. Без фильтров.
— Обещаю.
Алина сделала шаг вперед и обняла его. Сергей замер, не зная, куда деть руки, а потом крепко прижал дочь к себе.
Она была такой маленькой, такой хрупкой, но в ней было больше силы, чем во всём его «Норд-Ритейле».
— Ты взрослая, Аля, — прошептал он ей в волосы. — Ты действительно взрослая.
— Я всегда ею была, пап. Ты просто не хотел смотреть.
Когда они вышли из Манежа, на улице шел мелкий осенний дождь. Москва сияла мириадами огней.
— Тебя подвезти? — спросил Сергей, кивая на стоящий у входа «Майбах».
Алина посмотрела на машину, потом на вход в метро.
— Нет, пап. Я пройдусь. Мне нужно кое-что снять. Смотри, какой свет падает на мокрый асфальт. Видишь?
Сергей присмотрелся. Он увидел обычный мокрый тротуар, блики фонарей и суету большого города.
Но потом он посмотрел на дочь, на её восторженное лицо, на камеру, которую она уже доставала из сумки.
И вдруг он тоже увидел. Увидел красоту в этой серой сырости, в этом изломе света.
— Вижу, — сказал он. — Теперь вижу.
Он сел в машину и смотрел в окно, как Алина идет по Тверской, время от времени останавливаясь и вскидывая камеру. Она шла легко, уверенно, не оглядываясь.
В ту ночь Сергей Аркадьевич долго не мог уснуть. Он сидел в своем огромном кабинете, глядя на пустую стену, где скоро будет висеть «Излом».
Он понял одну простую вещь: нельзя владеть тем, что ты любишь. Можно только быть рядом. Если тебе позволят.
А в крохотной квартире в Кузьминках Алина собирала рюкзак. Заработанные сегодня деньги она не потратит на себя. Она отправит их в тот самый фонд «Тихая гавань», о котором ей рассказывал Марк Леви.