— Значит, нет? — Дима швырнул на скрипучий стол пустую чашку. — После всего, что я сказал, ты просто говоришь «нет»?
— Дима, сядь. Ты ведешь себя как ребенок, — Лера даже не подняла глаз от экрана ноутбука, хотя кончики пальцев у неё заметно подрагивали. — Дача не продается. Это не обсуждается.
Это дом мамы и папы, здесь всё — от этих занавесок до яблонь в саду — память. Я не позволю пустить всё это с молотка ради твоей очередной «гениальной» идеи.
— Очередной? — голос брата сорвался на высокой ноте. — То есть для тебя я всё тот же наивный ребенок, который в девятнадцать лет прогорел на чехлах для телефонов? Ты хоть смотрела расчеты? Ты вообще вникала, чем занимается «ГринТек»?
— Я юрист, Дима. Я вижу не «ГринТек», а отсутствие залогов, мутные инвестиции и твоего партнера, у которого три неоплаченных кредита.
Ты хочешь, чтобы я продала наше детство, чтобы ты через полгода пришел ко мне просить на еду?
Проходили. Знаем.
Дима резко вскочил, отчего старый стул с грохотом повалился на рассохшиеся половицы.
В пыльном воздухе веранды, пронизанном закатными лучами, заплясали пылинки. Запахло старым деревом, сушеной мятой и назревающей ката.строфой.
— Ты никогда в меня не верила, — тихо, почти шепотом произнес он, и этот тон напугал Леру больше, чем его крик. — Ты всегда смотрела на меня сверху вниз.
Успешная Валерия Сергеевна, гордость семьи, спасительница непутевого брата. Тебе ведь нравится эта роль, да?
Нравится, что я у тебя в долгу, что я вечный не у.дачник, которого надо спасать. Так ты чувствуешь себя важной.
Лера наконец закрыла крышку ноутбука. Звук получился сухим и окончательным, как выстрел.
Она медленно сняла очки в тонкой оправе и потерла переносицу.
— Я просто не хочу, чтобы ты остался ни с чем. Мама просила меня присматривать за тобой.
— Мама просила тебя быть сестрой, а не надзирателем в колонии строгого режима! — Дима начал мерить шагами тесную веранду. — Мне тридцать лет, Лера! Тридцать!
А я должен выпрашивать у тебя разрешение, чтобы распорядиться своей долей наследства.
— Твоя доля здесь — это право приехать и отдохнуть. А дом содержу я. Налоги плачу я. Крышу в прошлом году латала я.
Ты хоть раз за эти три года приехал сюда просто так, а не когда тебе понадобились деньги?
Дима остановился у комода, на котором в тяжелых дубовых рамках стояли фотографии.
Он схватил одну из них — ту, где они маленькие, в смешных панамках, сидят на крыльце этого самого дома.
У Леры в руках облезлое ведро с ягодами, а Дима, беззубый и счастливый, обнимает огромного рыжего кота.
— Память, значит? — Дима криво усмехнулся. — Тебе нужны эти бумажки, чтобы помнить?
— Поставь на место, — голос Леры стал ледяным. — Дмитрий, я серьезно. Поставь. Фотографию. На место.
— Тебе дороги эти картинки, а не я. Тебе дорога эта ветхая дача, а не мое будущее.
Знаешь, что я думаю? Ты просто боишься. Боишься, что если у меня всё получится, ты потеряешь надо мной власть. Тебе некого будет поучать за воскресным обедом.
— Ты несешь чушь. Ты на взводе, ты не соображаешь, что говоришь. Иди проспись, завтра поговорим в городе.
— Мы не будем говорить завтра. Мы вообще больше не будем говорить.
Дима рывком вытащил снимок из-под стекла. Старая бумага зашуршала, протестуя. Лера вскочила, её стул тоже отлетел назад.
— Дима, не смей!
Он выхватил из кармана джинсов зажигалку. Дешевый пластик щелкнул, и над фитилем заплясал неровный яз.ычок пламени.
— Ты хочешь жить прошлым? Живи. Окружи себя этими ненужными воспоминаниями. Грейся об них, раз живые люди тебе не нужны.
— Дима, положи зажигалку! — Лера бросилась к нему, но он оттолкнул её — не больно, но решительно, выставляя локоть.
Край фотографии потемнел, съежился, а потом вспыхнул ярким, неестественно рыжим огнем.
Дима смотрел на пламя широко открытыми глазами. В них не было злости, только какая-то пугающая решимость.
— Что ты делаешь... — прошептала Лера, замирая. — Это же... там мама. Там папа.
— Их здесь нет, Лер. Их давно нигде нет. Есть только мы. Но тебе все равно.
Он бросил горящий прямоугольник в старую чугунную печку-буржуйку, которая стояла в углу веранды для обогрева в холодные ночи.
Огонь жадно слизнул остатки изображения. Дима не остановился. Он начал хватать другие снимки — со стен, с полок.
— Прекрати! — Лера вцепилась в его руку, пытаясь вырвать пачку старых писем, которые он выудил из ящика. — Это не твоё! Это наше! Ты с ума сошел? Ты просто больной!
— Да, я больной! Я болен тобой, твоей опекой, твоим вечным «я знаю лучше»! — он вырвал руку, и письма полетели в зев печки. — Хочешь дачу? Забирай! Всю, целиком!
Он дышал тяжело. В печке что-то весело потрескивало, "стирая" черно-белые кадры из восьмидесятых, цветные карточки из девяностых. Десятилетия превращались в серый, невесомый пепел.
— Уходи, — Лера почувствовала, как внутри всё каменеет. Такую пустоту она ощущала только в день похорон родителей. — Уходи сейчас же.
— С удовольствием, — Дима швырнул зажигалку на пол. Она ударилась о дерево с глухим стуком. — Только не вздумай мне звонить. Никогда. Для меня ты больше не сестра.
Ты просто эффективный менеджер своей маленькой, безупречной, пустой жизни.
Он развернулся и вылетел с веранды, едва не сорвав дверь с петель. Лера слышала, как его старая «Мазда» взревела мотором, как гравий брызнул из-под колес, и как звук удаляющейся машины постепенно растворился в вечернем стрёкоте цикад.
Она стояла посреди веранды, не в силах пошевелиться. В воздухе всё еще висел запах гари.
Лера подошла к печке и заглянула внутрь. Там, в куче пепла, еще мерцал крошечный уголек — всё, что осталось от лица отца, который улыбался ей с того самого снимка из похода.
Она опустилась на пол, прямо на пыльные доски, и закрыла лицо руками. Плакать не получалось. Было только чувство оглушительной, звенящей тишины.
— Ну и катись, — прошептала она в пустоту. — Катись на все четыре стороны, Дима. Я больше не буду тебя спасать. Никогда.
***
Прошел месяц. Лера закопалась в работу так глубоко, что иногда забывала, какой сегодня день недели.
Суды, апелляции, бесконечные консультации — она выстроила вокруг себя стену из параграфов и кодексов, надеясь, что через неё не просочится ни одна мысль о брате.
Она заблокировала его номер в первый же вечер. Потом, правда, разблокировала через неделю, но он не звонил. И не писал.
Лера убеждала себя, что это к лучшему. В конце концов, она предупреждала его. Она была права. Она всегда была права — и это знание горчило, как передержанный кофе.
Звонок раздался в три часа ночи. Лера долго не могла нащупать телефон на тумбочке, а когда увидела на экране незнакомый номер, сердце почему-то сжалось.
— Алло? — голос после сна был хриплым.
— Валерия Сергеевна Волкова? — голос на том конце был деловым и совершенно лишенным эмоций. — Это дежурный врач четвертой городской клинической.
Ваш брат, Дмитрий Волков, доставлен к нам полчаса назад. Тя.же.лое Д..Т..П.
Мир вокруг Леры мгновенно сжался до размеров телефонной трубки.
— Он жив? — это всё, что она смогла спросить.
— Состояние крайне тяжелое. Сейчас он в операционной. Вы можете приехать? Нужны документы и... в общем, лучше будьте здесь.
Лера не помнила, как одевалась. Как вызывала такси, как бежала к машине, путаясь в длинном плаще.
Ночной город проносился мимо неоновыми разводами.
«Только бы не умер, только бы не сейчас, — билось у неё в голове. — Мы же так и не поговорили. Те фотографии... господи, какие же это были мелочи».
Лера нашла регистратуру, её отправили в отделение реанимации на третьем этаже. Там, в узком коридоре, сидел сонный полицейский.
— Вы к Волкову? — он поднял голову от планшета. — Сестра?
— Да. Что случилось?
— Превышение скорости, не справился с управлением, вылетел на встречку...
Через два часа из операционной вышел хирург. Он выглядел измотанным: маска висела на одном ухе, шапочка сбилась.
— Доктор?
— Жить будет, — коротко сказал он, снимая перчатки. — Но повреждения очень серьезные. Мы сделали всё, что могли, сейчас он в коме. Прогнозы давать рано.
Организм молодой, должен выкарабкаться, но восстановление будет долгим. Очень долгим и очень дорогим, вы понимаете?
— Я всё оплачу, — быстро сказала Лера. — Лучшие лекарства, отдельная палата, всё, что нужно.
— Сейчас ему нужны не лекарства, а время. И удача. Поезжайте домой, вы ничем не поможете.
— Я могу его увидеть?
— В реанимацию нельзя. Утром позвоните.
Лера не поехала домой. Она просидела в холле больницы до самого рассвета, глядя, как небо за окном меняет цвет с черного на грязно-серый, а потом — на нежно-розовый.
В голове было пусто. Она вспоминала их последнюю встречу, запах гари на веранде и свои слова: «Больше не буду тебя спасать».
Но судьба иногда обладает очень специфическим чувством юмора.
Утром к ней вышел медбрат и протянул прозрачный пластиковый пакет с личными вещами брата.
— Вот, это было при нем. Здесь телефон (экран вдребезги), ключи, бумажник и... вот это.
В пакете лежал небольшой блокнот в кожаном переплете. Обложка была испачкана чем-то темным — Лера не хотела думать, что это кр..вь. Она взяла пакет дрожащими руками.
— Спасибо.
Ей разрешили войти в палату на пять минут. Дима выглядел чужим. Весь в бинтах, обмотанный какими-то трубками, к лицу прижата кислородная маска.
Аппараты вокруг него мерно пищали, вычерчивая на экранах кривые линии его жизни.
Лера подошла к кровати и осторожно коснулась его пальцев — они были холодными и неподвижными.
— Прости меня, мелкий, — прошептала она, и первые слезы за этот месяц наконец обожгли щеки. — Слышишь? Прости. Просто вернись, ладно? Я куплю тебе сто таких дач. Только вернись.
***
Дома Лера долго не решалась открыть пакет. Она выпила три чашки крепкого чая, приняла душ, пытаясь смыть с себя больничный запах, и только когда солнце начало клониться к закату, села за стол.
Вещи Димы. Разбитый телефон — символ его разбитой жизни. Ключи с брелоком в виде футбольного мяча. И блокнот.
Она открыла его на первой странице. Почерк у Димы всегда был размашистым и небрежным, но здесь он старался. Каллиграфические заголовки, аккуратно начерченные схемы.
Это не был очередной план по перепродаже китайского барахла. Это была разработка системы очистки сточных вод для малых фермерских хозяйств. Лера начала читать, сначала скептически, а потом всё более внимательно.
Дима проделал огромную работу. Он не просто мечтал о миллионах, он изучил патенты, сопоставил стоимость материалов, нашел поставщиков комплектующих в России, чтобы не зависеть от логистики.
Он прописал маркетинговую стратегию, нашел потенциальных заказчиков, провел предварительные переговоры.
«ГринТек» не был «мутной конторой». Это был проект, в который он вложил всего себя.
В блокноте были заметки на полях: «Лера скажет, что это риск. Нужно подготовить отчет по страхованию». «Если продадим долю дачи, этого хватит на прототип. Дом трогать нельзя, это для неё важно».
Лера замерла. На странице, датированной днем их ссоры, было написано: «Я докажу ей. Не ради денег. Просто хочу, чтобы она посмотрела на меня и не увидела проблему. Хочу быть братом, которым можно гордиться».
Последняя запись была сделана, видимо, за несколько часов до аварии.
«Переговоры сорвались. Без стартового капитала никто не хочет разговаривать. Попробую еще раз. Но без дачи никак. Прости, Лерка, я всё равно это сделаю. Ты потом поймешь».
Блокнот выпал из её рук.
Она была так занята своей ролью «взрослой и ответственной», что пропустила момент, когда Дима действительно вырос.
Она не увидела за его вспыльчивостью и обидными словами настоящего стремления к делу.
Она судила его по ошибкам десятилетней давности, отказывая в праве на перемены.
— Какая же я ..., — Лера закрыла лицо руками.
Она вспомнила огонь в печке. Он сжигал не фотографии. Он пытался сжечь ту версию себя, которую она в нем видела - «не.у..дачника Диму», чтобы на его месте появился кто-то другой. Но она не дала ему шанса.
Следующие три недели превратились в бесконечный марафон. Больница — работа — больница.
Лера нашла лучших реабилитологов, договорилась о перевозке Димы в частный центр, как только его состояние стабилизировалось.
Она сама разбирала его почту, отвечала на звонки по «ГринТеку», стараясь удержать на плаву то, что он начал строить.
Когда Дима впервые открыл глаза и попытался что-то сказать через маску, Лера была рядом.
— Тише, — она сжала его руку. — Не говори ничего. Ты дома. Почти дома.
— Лер... — прохрипел он, его глаза блуждали по потолку, фокусируясь с трудом. — Машина...
— К черту машину. Купим новую. Главное, что ты здесь.
— Фотографии... — в его глазах блеснули слезы. — Я... я не хотел.
— Я знаю, — Лера погладила его по впалой щеке. — Я всё знаю. Я читала твой блокнот.
Дима, это потрясающий проект. Слышишь? Мы его запустим. Я помогу. Как партнер, а не как надзиратель.
Он едва заметно улыбнулся и снова провалился в сон. Но это уже был другой сон — целительный.
***
Прошло три месяца. Сентябрь выдался золотым и тихим. Воздух был прозрачным, как дорогое стекло, а небо — таким синим, что на него больно было смотреть.
Лера вела машину осторожно, обходя каждую ямку на проселочной дороге. Дима сидел на пассажирском сиденье, бледный, похудевший, с тростью, прислоненной к колену. На его лице еще оставались следы от шрамов, но взгляд был ясным.
Они подъехали к даче. Забор немного покосился, яблоки осыпались в густую траву, источая сладкий, хмельной аромат.
— Приехали, — тихо сказала Лера, заглушая мотор.
Они вышли из машины. Дима долго стоял, опершись на дверцу, и смотрел на дом. На ту самую веранду, где они кричали друг на друга в последний раз.
— Пахнет так же, — сказал он. — Я думал, после того огня здесь будет пахнуть гарью вечно.
— Дом умеет прощать, — Лера подошла к нему и взяла под руку. — Пойдем.
Они медленно поднялись по ступеням. Веранда была чисто выметена. Лера за это время успела здесь прибраться, но ничего не меняла.
Даже пустая рамка на комоде осталась стоять на прежнем месте.
Они сели в плетеные кресла. Лера достала из сумки папку с документами и положила её на стол между ними.
— Что это? — спросил Дима.
— План межевания, — Лера посмотрела ему в глаза. — Я долго думала. Наш участок — сорок соток.
Для нас двоих это слишком много, мы всё равно не справляемся. Я выделила пятнадцать соток — те, что выходят к лесу, там отличный подъезд.
Я нашла покупателя. Этого хватит, чтобы твой «ГринТек» не просто сделал прототип, а запустил первую линию.
Дима молчал. Он смотрел на бумаги, потом на сестру.
— Лер, ты не обязана. Это же земля родителей.
— Именно поэтому я это делаю. Они бы хотели, чтобы эта земля дала тебе жизнь, а не была надгробием для воспоминаний.
Дом остается моим. Это мой якорь. А земля... пусть она работает на тебя.
Дима потянулся к её руке. Его ладонь была теплой и сухой.
— Я верну всё до копейки. С процентами.
— Не надо процентов, — улыбнулась Лера. — Просто... давай больше не будем жечь мосты. Или фотографии. Кстати, о фотографиях.
Она достала из той же папки плотный конверт.
— Я отдала те негативы, что нашла в шкафу в городе, в цифровую обработку. Кое-что удалось восстановить.
Она выложила на стол снимки. Те самые. Панамки, ведро ягод, рыжий кот. И еще десятки других, которых Дима даже не помнил.
— Как? — он бережно взял одну из фотографий. — Я же тогда...
— Ты сжег бумагу, Дима. А память — это не бумага. Она внутри нас. И пока мы живы, она никуда не денется.
Они сидели на веранде, листая восстановленное прошлое. Солнце медленно опускалось за лес, окрашивая сад в медовые тона. Где-то далеко прокуковала кукушка.
— Слушай, — Дима прервал тишину. — А помнишь, как мы в том сарае пытались построить ракету?
— И ты чуть не оттяпал себе палец дедовской пилой? Конечно, помню. Я тогда полночи ревела, думала, что тебя заберут в больницу и больше не вернут.
— Ты всегда была паникершей, — Дима усмехнулся, и это была та самая, прежняя его улыбка — немного дерзкая, но теперь уже взрослая.
— А ты всегда был ката.строфой.
Они переглянулись и одновременно рассмеялись. Впервые за долгое время этот смех не был защитной реакцией или издевкой. Это был просто смех двух людей, которые наконец-то услышали друг друга за шумом собственных обид.
— Пойдем чай пить? — предложила Лера. — У меня есть те самые конфеты, которые мама любила.
— Пойдем, — Дима тяжело поднялся, опираясь на трость. — Только чур, завариваю я. У тебя он вечно как чи..фи..рь.
— Эй! У меня отличный чай!
— Юрист ты прекрасный, Лерка. Но чай — это не твоё. Смирись.