Эмма стояла в коридоре загса и смотрела в окно, за которым моросил мелкий осенний дождь. Валентин только что сказал своему другу Кириллу громко, с облегчением в голосе: «Ну всё, Кирюха, избавился наконец от этой никчемной нищенки». Кирилл хохотнул, похлопал его по плечу. Эмма не обернулась. Её пальцы сжимали папку с документами так сильно, что на картоне остались вмятины от ногтей.
Она подписала бумаги молча. Печать легла на страницу с глухим стуком — как крышка гроба. Десять лет брака закончились одной фразой, брошенной с торжествующей лёгкостью.
За окном тянулись провода, мокрые от дождя, чёрные, как натянутые струны. Асфальт блестел маслянисто, отражая фонари, хотя было всего три часа дня. Ноябрь въелся в город — в стены, в лица прохожих, в воздух, который пах мокрой шерстью и выхлопными газами.
Эмма вышла на улицу без зонта. Шла по Садовому кольцу, и дождь лип к волосам, стекал за воротник пальто. Ей было всё равно. Хотелось идти долго, до онемения ног, до тех пор, пока внутри не станет так же пусто и холодно, как на этих улицах.
Дома — в их бывшей общей квартире, которую теперь предстояло делить — она села на кухню. Потёртый гарнитур цвета выцветшего дерева они выбирали вместе на распродаже восемь лет назад. Валентин тогда торговался с продавцом, сбил цену на две тысячи, гордился собой. Эмма стояла рядом, кивала, улыбалась.
На холодильнике висели фотографии — магнитики из разных городов, куда они ездили в первые годы. Казань, Нижний, Псков. Бюджетные поездки на выходные, ночёвки в хостелах, кофе из термоса на вокзалах. Тогда это казалось романтикой.
Эмма сняла одну фотографию — они с Валентином на фоне кремля, молодые, загорелые. Его рука на её плече. Посмотрела долго — и положила в ящик стола. Туда, где лежали старые чеки, инструкции от сломанной техники, всякий хлам, который жалко выбросить, но и незачем хранить.
Валентин пришёл поздно вечером. С чемоданом, в кожаной куртке с меховым воротником, которую купил на прошлую зарплату — после повышения. Эмма сидела на диване с чашкой остывшего чая. Он остановился в дверях, посмотрел на неё.
— Ну вот и всё, — сказал он бодро. — Теперь каждый будет жить своей жизнью.
— Да, — тихо ответила Эмма. — Своей.
Он ждал чего-то — слёз, может быть, или просьб. Но она молчала. Тогда он пожал плечами, взял чемодан и ушёл. Дверь хлопнула с таким звуком, будто её специально тренировали хлопать громче.
Эмма выдохнула. Села обратно на диван, обхватила колени руками. Слёз не было — они придут позже, ночью, когда никто не увидит. А сейчас было только странное ощущение пустоты.
Они познакомились двенадцать лет назад, когда Эмма ещё училась в пединституте на заочном и работала в книжном магазине у метро. Валентин зашёл за подарком матери, задержался у полки с классикой. Она помогла выбрать томик Бунина — не Чехова, не Толстого, именно Бунина. Он сказал: «У вас вкус хороший». Она улыбнулась. Через неделю он уже приглашал её в кофейню.
Первое время он звонил каждый день. Приезжал к магазину после её смены, ждал у выхода с кофе в стаканчиках. Они гуляли по набережной, говорили обо всём — о книгах, о работе, о том, какой Москва станет через десять лет. Валентин работал в строительной компании, занимался жилыми комплексами, и когда рассказывал о проектах, в глазах что-то загоралось. Эмма слушала, кивала, думала: вот он какой — целеустремлённый, не такой, как её бывшие однокурсники, которые после пар шли пить и жаловаться на жизнь.
Через восемь месяцев он сделал предложение в её день рождения. Никаких ресторанов — просто они сидели у неё дома на съёмной кухне, ели торт «Наполеон» из ближайшей кондитерской, и он вдруг достал коробочку. Кольцо простое, белое золото, без камня. Эмма сказала «да», не раздумывая, потому что боялась — вдруг, если помедлит, он передумает.
Свадьбу играли в кафе на двадцать человек. Родители Эммы привезли деньги, которые скопили — сто пятьдесят тысяч. Валентин занял у товарища ещё сто тридцать на костюм и платье. Невесты в белом Эмма не хотела — выбрала бежевое, длинное, которое потом носила на выходы ещё года три.
Сняли однушку в Бутово — тесную, с окнами во двор-колодец, где вечно орали соседи. Эмма училась заочно, работала в магазине до последнего, потому что деньги нужны были на всё — на еду, на проезд, на коммуналку. Валентин пропадал на объектах с утра до ночи. Приходил грязный, уставший, ложился на диван и засыпал в одежде.
Она устроилась в школу через знакомых — директор, тётя Валентина, взяла почти без собеседования. Зарплата — сорок пять тысяч, из которых семнадцать уходило на проезд и обеды. Двадцать на часть аренды. Но хотя бы стабильно, хотя бы официально.
Валентин тем временем полез вверх. Сначала его перевели старшим менеджером — зарплата подскочила до семидесяти. Потом, года через два, сделали начальником отдела продаж — уже сто двадцать. Эмма радовалась каждому его повышению, пекла пироги, когда он приводил коллег домой выпить. Сидела с ними на кухне, слушала разговоры про тендеры и откаты, молчала.
Они взяли машину — подержанную «Шкоду», в кредит на пять лет. Валентин гордился ею больше, чем свадьбой. Мыл каждую субботу, полировал до блеска. Потом — квартиру, двушку в новостройке. Ипотека на двадцать пять лет, первый взнос — восемьсот тысяч, которые Валентин выбил как премию за годовой план. Эмма внесла свои сто пятьдесят, накопленные за три года работы. В договоре её имя стояло вторым, мелким шрифтом.
Сначала всё было хорошо. Валентин гордился ею — рассказывал друзьям, какая у него умная жена. Эмма готовила ужины, встречала его с работы, радовалась его успехам. Но постепенно что-то менялось.
Это началось с мелочей. Шутки — лёгкие, вроде невинных: «Ну ты же гуманитарий, что ты понимаешь в финансах». Потом сравнения. Валентин часто ездил в командировки, общался с владельцами бизнеса, топ-менеджерами. Возвращался и рассказывал об их домах, машинах, жёнах.
— Вот у Савелия жена — дизайнер интерьеров, свою студию открыла, — говорил он за ужином, размешивая сахар в чае. — А мы всё в этой ипотеке.
Эмма улыбалась, старалась не принимать близко к сердцу.
— У всех свой путь, Валь. Главное, что мы вместе.
Но он всё чаще возвращался к этому.
— Ты могла бы репетиторством заняться, — предлагал он. — Или курсы вести. Учителя сейчас хорошо зарабатывают на частниках.
Эмма пробовала. Давала дополнительные занятия, брала подготовку к ЕГЭ. Но сил хватало ненадолго — школа отнимала всё, а дома нужно было готовить, убирать, стирать. Валентин работал допоздна, приезжал уставший. Всё ложилось на неё.
— Я же не прошу многого, — говорил он устало. — Просто вносить чуть больше в бюджет. Я один тяну ипотеку, машину, коммуналку.
Эмма молчала. Знала, что его зарплата в пять раз выше её, но не спорила.
Со временем шутки стали резче. На семейных праздниках, когда собирались его родители или друзья, Валентин мог сказать:
— Эмка у нас — жена из прошлого века. Домохозяйка с дипломом.
Все смеялись. Эмма краснела, переводила тему.
Его мать, Стелла Борисовна, подливала масла в огонь.
— Женщины сейчас другие, — говорила она за столом, отрезая торт. — Самостоятельные. А что сидеть на шее у мужа в наше время... Кто так вообще сейчас живет?
Эмма терпела. Ради семьи. Ради любви, которая, как ей казалось, ещё жила где-то глубоко.
Но последней каплей стало то, чего так и не случилось — ребёнок.
Они планировали детей сразу после свадьбы. Но не получалось. Обследования, лечение, надежды, разочарования. Врачи говорили: стресс, возраст, всё поправимо. Но годы шли, а чуда не происходило.
Валентин сначала поддерживал — ездил с ней по клиникам, держал за руку. А потом устал.
— Может, хватит тратить деньги на эти процедуры? — сказал он однажды вечером, не отрываясь от ноутбука. — Всё равно ничего не выходит. Лучше вложимся в отпуск, съездим куда-нибудь.
Эмма тогда впервые серьёзно задумалась: а любит ли он её?
Конфликт назревал медленно, как нарыв. Валентин всё чаще задерживался — встречи, переговоры, корпоративы. Эмма не проверяла телефон, не устраивала сцен. Просто чувствовала, как между ними растёт стена — кирпич за кирпичом.
А потом он сказал:
— Эм, нам нужно поговорить.
Это было после его дня рождения. Она испекла торт, накрыла стол, пригласила его родителей. Он пришёл поздно, слегка навеселе, и вместо благодарности выдал:
— Я устал. Устал тянуть всё один. Устал от того, что ты ничего не меняешь. Ты не развиваешься. Хочешь остаться в девяностых — оставайся. А я хочу жить по-другому. Мне нужна равная партнерша.
Эмма смотрела на него, не веря.
— Ты предлагаешь развод?
— Да. Так будет лучше для обоих.
Она не стала спорить. Не просила остаться. Просто спросила:
— А квартира?
— Квартира на мои деньги, — твёрдо сказал он. — Первый взнос я вносил, ипотеку плачу я. Ты получишь компенсацию за свою долю, но жить здесь будешь не ты.
Эмма кивнула. Юридически он был прав — большая часть платежей действительно шла с его счёта. Её вклад был в другом — в уюте, в поддержке, в том, что она отказалась от карьеры ради семьи. Но это не учитывалось в документах.
Развод прошёл быстро. Без детей, без бизнеса — делить было нечего. Эмма получила компенсацию, на которую можно было снять квартиру и прожить несколько месяцев. Она собрала вещи, оставила ключи и уехала к подруге Дине.
Валентин праздновал свободу. Встречался с друзьями, хвастался, что наконец-то сможет «жить в полную силу». Говорил всем, какой он был чудак, что столько лет терпел «балласт» и "теперь-то она найдет реально хорошую жену".
Эмма слышала это от общих знакомых. Не отвечала. Просто жила дальше.
Она сняла маленькую однушку в спальном районе, устроилась там в школу — коллектив принял. Жизнь вошла в спокойное русло. По вечерам читала, гуляла в парке, иногда встречалась с Диной. Боли было много, но с каждым днём чуть меньше.
Прошёл месяц, когда позвонил нотариус.
— Эмма Сергеевна? — голос в трубке был официальным. — Вас беспокоят из нотариальной конторы. У нас для вас наследственное дело.
— Наследство? — удивилась Эмма. — Но у меня нет близких родственников...
— Речь идёт о вашей тёте по линии матери, Клавдии Ильиничне С. Она скончалась три месяца назад. В завещании вы указаны как единственная наследница.
Эмма замерла. Тётя Клава... Они виделись редко — раз в несколько лет на семейных праздниках в детстве. Потом тётя уехала в Подмосковье, вышла замуж второй раз, детей у неё не было. Эмма даже не знала, что она болела.
— Что именно входит в наследство? — осторожно спросила она.
— Квартира в центре Москвы, дача в Звенигороде, сбережения на счёте и некоторые ценные бумаги, — перечислил нотариус. — Общая сумма довольно значительная. Нужно подъехать для оформления документов.
Эмма положила трубку и долго сидела неподвижно. Она не чувствовала радости — только странное оцепенение. Наследство от почти чужого человека казалось нереальным, как будто кто-то перепутал адресата.
Она поехала к нотариусу на следующий день. Кабинет в центре — старый дом, деревянная лестница со скрипучими ступенями, запах пыли и застоявшегося воздуха. Нотариус — мужчина лет пятидесяти с усталым лицом — зачитал завещание, выдал ключи.
Квартира оказалась — просторная трёшка в доме сталинской постройки. Высокие потолки, лепнина, паркет, который скрипел под ногами мелодично, по-домашнему. Тётя Клава жила скромно, но бережно — всё сохранилось в хорошем состоянии. Тяжёлые шторы, книжные полки до потолка, старинный письменный стол у окна.
Дача — большой деревянный дом с мансардой, шесть соток земли, яблони, баня, беседка с виноградом. А на счёте... Эмма чуть не задохнулась, когда увидела цифры. Тётя вложила деньги в акции, и они выросли многократно.
Всё это казалось сном. Эмма ходила по квартире тёти, трогала вещи, читала старые письма в комоде. Узнавала женщину, которую почти не помнила — умную, одинокую, любившую книги и тишину. И постепенно понимала: это не просто деньги. Это возможность жить так, как хочешь. Без оглядки на чужие ожидания.
Она не торопилась продавать недвижимость. Сначала просто переехала в квартиру — светлую, наполненную солнцем по утрам. Купила новые шторы льняного цвета, поставила герань на подоконники. Уволилась из школы — предупредила заранее, отработала положенное. Решила взять паузу, подумать о будущем.
Подруга Дина радовалась за неё.
— Эмка, это же судьба! — говорила она, сидя на новой кухне. — Как будто тебе сверху компенсацию дали за эти годы с ним.
Эмма улыбалась неуверенно.
— Может быть.
Новости распространяются быстро — особенно среди общих знакомых. Через два месяца после оформления наследства Валентину позвонил их бывший общий друг Кирилл.
— Слушай, ты в курсе про Эмму твою? — спросил он.
— А что с ней? — Валентин в тот момент сидел в баре с новой девушкой — яркой, успешной, с дорогим телефоном.
— Да тётка её умерла, оставила наследство. Квартира в центре, дача, бабки на счёте. Говорят, несколько миллионов.
Валентин замер с бокалом в руке.
— Ты серьёзно?
— Да. От Динки слышал. Эмма теперь вполне обеспеченная женщина.
Валентин положил трубку и долго смотрел в пустоту. В голове крутилась одна мысль: он упустил. Упустил миллионы. Упустил женщину, которая десять лет была рядом, любила, поддерживала — и которую он назвал нищенкой в коридоре загса.
Он попытался позвонить Эмме — номер был заблокирован. Написал в мессенджер — сообщение не доставлено. Тогда он нашёл её через знакомых, узнал новый адрес.
И вот однажды вечером стоял у двери её квартиры с огромным букетом белых роз и виноватым лицом.
Эмма открыла. Увидела его — и ничего не сказала. Просто смотрела долго и неподвижно. Он стоял в пиджаке, волосы аккуратно зачёсаны, но лицо осунувшееся, глаза красные — видно, не спал перед встречей.
— Эм... можно поговорить? — спросил он тихо, протягивая цветы.
Она помолчала. Потом отступила в сторону.
— Ну заходи.
Он вошёл, огляделся. Квартира — высокие потолки, свет из больших окон, книжные полки, свежие цветы на столе. Атмосфера уюта, которую Эмма всегда умела создавать, но теперь это был её собственный уют, не для кого-то другого.
— Красиво, — выдавил он. — Правда красиво. От тёти?
— Да, — коротко ответила Эмма и села в кресло у окна. — Говори.
Валентин поставил розы на стол, сел напротив на диван. Руки дрожали — она заметила это.
— Я слышал про наследство, — начал он. — Эм, я... я в недоумении. Честно. Даже не знал, что у тебя такая тётя была.
— Ты многого не знал, получается — спокойно сказала она.
Он вздрогнул.
— Я был не прав. Полным бараном. Всё это время думал только о деньгах, о карьере, о том, что скажут другие. А ты... ты была рядом, настоящая, искренняя. И я... я всё испортил.
Эмма молчала. Смотрела в окно, где за стеклом качались голые ветки деревьев.
— Я изменился, — продолжал он торопливо. — Правда. Эти месяцы без тебя... я понял, как мне плохо. Квартира пустая, по вечерам тишина. Я даже готовить толком не научился — всё горит или не солю.
Эмма усмехнулась невесело. Вспомнила, как он хвалил её борщ, а сам даже яичницу пережаривал.
— И что ты хочешь? — спросила прямо.
— Вернуться. К тебе. К нам. Теперь всё будет по-другому. У тебя деньги, у меня работа. Можем дом купить за городом, путешествовать — куда ты захочешь. В Италию, в Грецию. Детей завести — сейчас медицина всё может, я узнавал.
Эмма повернулась к нему. Глаза сухие.
— Детей? — тихо переспросила. — Ты же сам сказал, что хватит тратить деньги на процедуры.
Он опустил голову.
— Я был му..аком. Прости. Сейчас я всё понимаю.
Эмма долго молчала. Смотрела на него — на знакомое лицо, на руки, которые когда-то гладили её волосы, на глаза, в которых сейчас была паника.
И вдруг подумала: а вдруг он правда изменится?
Она вспомнила, как Валентин приходил с работы злой, измотанный. Как его начальник орал на него при всех в офисе — она сама слышала однажды, когда забирала его с корпоратива. Как его мать при каждой встрече сравнивала с успешными друзьями: «Вот Геннадий в Лондон переехал, а ты всё на одном месте».
Может, он ломался под этим давлением? Может, вымещал на ней то, что не мог выплеснуть на других? А теперь, когда деньги есть, он почувствует себя увереннее, спокойнее — и всё правда изменится?
Эмма подумала о пустых вечерах в этой квартире. О тишине, которая давила. О том, что ей тридцать семь, и начинать всё заново страшно.
— Валь, — сказала она медленно. — А ты правда изменился? Или просто узнал про деньги?
Он подался вперёд, схватил её за руку.
— Не в деньгах дело. Я люблю тебя. Всегда любил. Просто... запутался. Дай шанс. Пожалуйста.
Эмма смотрела на его лицо — искреннее, отчаянное. И подумала: что, если он говорит правду?
— Один шанс, — сказала она тихо. — Только один.
Валентин выдохнул с облегчением, притянул её к себе, обнял крепко. Она закрыла глаза, чувствуя знакомый запах его духов, и думала: может, всё будет хорошо.
Может.
Валентин переехал через неделю. Привёз свои вещи. Повесил рубашки в шкаф, поставил книги на полку, разложил косметику в ванной. Эмма смотрела, как он обживается, и чувствовала странную смесь надежды и тревоги.
Первые недели были медовыми. Валентин старался — готовил завтраки (правда, неумело: яйца пригорали, кофе получался слишком крепким), покупал цветы, обнимал по вечерам на кухне. Говорил комплименты, благодарил за всё.
— Спасибо, что дала шанс, — шептал он, целуя её в лоб. — Я всё исправлю. Обещаю.
Эмма верила. Хотела верить.
Однажды вечером, когда они сидели на диване с бокалами, Валентин заговорил о будущем.
— Эм, я тут подумал... Может, мне своё дело открыть? Устал от наёмной работы. Хочу что-то своё.
— А что именно? — спросила она, откладывая книгу.
— Кофейню, — сказал он, загораясь. — Хорошую, уютную. С правильным кофе, выпечкой. Я давно об этом мечтал.
Эмма посмотрела на него. В его глазах был огонь, которого она не видела годами.
— У меня есть деньги, — сказала она. — Могу дать на старт.
Валентин обнял её.
— Правда? Эм, ты... ты лучшая. Мы вместе это сделаем. Будет наш семейный бизнес.
Они начали искать помещение. Объездили пол-Москвы — смотрели варианты в центре, на окраинах, в спальных районах. Валентин был разборчив: то проходимость не та, то аренда слишком высокая, то планировка неудобная.
Наконец нашли место — небольшое, но с витринами, высокими потолками, отдельным входом. Валентин загорелся.
— Вот это то, что нужно! Представляешь? Здесь столики у окна, там — барная стойка. Минимализм, светлые тона. Модно, но уютно.
Эмма кивала, поддерживала. Выделила три миллиона на ремонт, оборудование, первые месяцы аренды. Валентин взялся за дело с энтузиазмом — нанял дизайнера, строителей, заказал кофемашину из Италии.
Эмма приезжала на стройку, смотрела, как всё преображается. Пыль, запах краски, рабочие в грязных робах. Валентин командовал, решал, выбирал. Она стояла в стороне, предлагала что-то осторожно:
— Валь, может, сюда диванчик поставим? Чтобы уютнее было.
— Не надо, — отмахивался он. — Минимализм же. Лишняя мебель только место загромоздит.
— А цвет стен... Может, потеплее? Бежевый вместо серого?
— Эм, серый сейчас модно. Это ты не понимаешь трендов, извини.
Она замолкала. Думала: пусть, это его дело, пусть решает.
Но внутри уже начинало что-то скрести.
Кофейня открылась в конце весны. Праздник, гости — Кирилл, друзья Валентина, его мать Стелла Борисовна. Игристое, тосты. Валентин стоял у барной стойки, поднимал бокал:
— Спасибо всем, кто поддержал! Особенно — моей Эмме, которая поверила в меня и помогла осуществить мечту!
Все хлопали. Эмма улыбалась, но внутри было холодно. Почему не «моей жене»? Почему не «моей партнёрше»? Почему не «мы вместе открыли»?
После праздника она спросила тихо:
— Валь, а почему в документах я не указана как совладелец?
Он удивился.
— Зачем? Ты деньги дала, я управляю. Так проще. Меньше бумажной волокиты.
— Но это же наш общий бизнес...
— Эм, не начинай, — устало сказал он. — Ты в бизнесе не разбираешься. Я лучше знаю, как правильно.
Эмма замолчала. Проглотила обиду.
Кофейня работала. Валентин проводил там всё время — с утра до вечера. Нанял баристу — девушку по имени Злата, двадцать три года, яркую, с татуировками на руках. Она варила отличный кофе, улыбалась клиентам, а Валентин часто стоял рядом, шутил, смеялся.
Эмма приходила иногда — посидеть, выпить капучино. Валентин всегда был занят: с поставщиками, с клиентами, с Златой. Эмму он целовал на бегу:
— Привет, дорогая. Извини, некогда, аврал.
Она садилась у окна, смотрела, как он работает. И видела: он счастлив. Наконец-то он нашёл своё дело, уважение, уверенность.
Может, так и должно быть?
Прошло три месяца. Валентин стал задерживаться допоздна. Говорил: инвентаризация, встреча с поставщиками, бухгалтерия. Эмма не проверяла. Верила.
Однажды она предложила:
— Валь, давай акцию сделаем? Кофе в подарок при покупке десерта. Привлечём новых клиентов.
Он поморщился.
— Эм, не надо. Я лучше знаю маркетинг. Акции снижают ценность бренда.
— Но другие кофейни делают...
— Другие кофейни — не моя, — резко сказал он. — Пожалуйста, не лезь в то, в чём не разбираешься.
Эмма сжала губы. Встала, ушла молча.
Дома она долго сидела на кухне. Думала: почему снова это чувство? Почему снова он говорит с ней так, будто она глупая?
Но отгоняла мысли. Говорила себе: он устаёт, бизнес — это стресс, надо потерпеть.
Ещё через месяц Эмма заметила: Валентин стал холоднее. По вечерам приходил поздно, ужинал молча, уткнувшись в телефон. На вопросы отвечал коротко. Целовал формально — в щёку, на автомате.
— Как дела в кофейне? — спрашивала она.
— Нормально.
— Может, съездим куда-нибудь на выходных? Давно не отдыхали.
— Эм, некогда. У меня дел полно.
Она замолкала.
Однажды вечером Эмма зашла в кофейню неожиданно. Хотела сделать сюрприз — принесла домашний мясной пирог, который испекла днём. Было уже поздно, девять вечера, посетителей почти не было.
Она подошла к двери, открыла— и услышала голоса. Валентин сидел спиной за барной стойкой с Кириллом, пили Джек. Злата мыла посуду в углу.
— Ну что, доволен? — спросил Кирилл, хлопая его по плечу. — Бизнесмен теперь!
— Да нормально, — ответил Валентин, крутя бокал. — Только Эмка начинает советы давать. «Давай акцию», «давай меню поменяем». Я ей: ты деньги дала — я рулю.
— А она что?
— Молчит. Привыкла. Главное — держать в тонусе, чтобы не расслабилась. А то начнёт права качать — опять расходиться придётся, а мне переезжать не хочется - я теперь в центре привык жить с высокими потолками.
Кирилл рассмеялся.
Эмма замерла. Руки похолодели. Контейнер с пирогом чуть не выскользнул из рук.
Она повернулась и пошла прочь. Тихо, чтобы не услышали.
Шла по улице, не видя дороги. Добралась до дома, поднялась в квартиру. Села на пол в прихожей, обняла колени.
Не плакала. Просто сидела.
И думала: я дала ему шанс. Дала деньги. Дала веру. А он... он не изменился. Просто научился лучше врать.
Эмма не могла уснуть. Сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Валентин пришёл после полуночи, навеселе, упал на кровать и заснул сразу.
Утром она встала рано. Собрала вещи — не все, только самое необходимое. Два чемодана. Оставила ключи на столе и записку:
«Валентин. Кофейня — твоя. Квартира — моя. У тебя есть неделя, чтобы съехать. Больше не ищи меня. Э.»
Она уехала на дачу.
Дача встретила её тишиной. Деревянный дом с мансардой, яблони в саду уже отцвели, пахло свежескошенной травой — сосед, видимо, помог привести участок в порядок. Эмма открыла дверь, вошла внутрь. Запах дерева, старой мебели, пыли.
Села на веранде с чашкой травяного чая. Смотрела на сад, на птиц, на облака. И впервые за долгое время почувствовала, как внутри что-то отпускает.
Она плакала — долго, тихо. Не от боли. От облегчения.
Валентин звонил — она не брала трубку. Писал длинные сообщения, полные оправданий и обещаний. Она читала и удаляла. Он приехал на дачу через неделю, стучал в дверь, кричал. Она не открыла.
Через месяц он исчез. Перестал звонить, писать. Кофейня, как узнала Эмма от Дины, работала. Валентин нанял управляющего, сам появлялся редко.
Эмма жила на даче. Ходила в лес, собирала грибы, читала книги на веранде. Записалась на курсы керамики в соседнем городе — лепила чашки, вазы, тарелки. Продавала на местной ярмарке — понемногу, но ей нравилось.
Осенью она познакомилась с соседом — Федором, вдовцом, бывшим учителем географии. Он помогал ей чинить забор, приносил груши из своего сада. Они пили чай на веранде, говорили о книгах, о погоде, о жизни. Медленно, без спешки. Через год, случайно проезжая мимо улицы, где стояло кафе, Эмма увидела: вывеска кофейни сменилась — теперь там был магазин одежды. Дина потом рассказала: Валентин продал бизнес через полгода после её ухода, женился на Злате. Деньги быстро кончились, Злата ушла к другому, Валентин вернулся на наёмную работу.
Эмма не испытала злорадства. Только лёгкую грусть — как от старой фотографии, которую смотришь и не узнаёшь себя прежнюю. Она сидела на веранде, держала в руках чашку — ту, что слепила сама, неровную, но тёплую. Иногда второй шанс нужен не для того, чтобы исправить ошибку — а чтобы понять, что никакой ошибки не было, был урок.