Недавно наткнулся на старую фотографию: я, худой подросток в джинсах-варёнках, стою с трёхлитровой банкой возле магазина. Мама послала за подсолнечным маслом. Помню, как сейчас — простоял четыре часа. И знаете, что самое странное? Тогда это казалось абсолютно нормальным. Сейчас молодёжь не поверит, но мы жили в совершенно другой реальности, где время текло иначе, а деньги значили совсем не то, что сегодня.
Все говорят про советские очереди. Да, они были. Но что действительно выматывало — это не сам факт стояния, а постоянное напряжение от мысли: «А вдруг не достанется?». Вот в чём была настоящая изматывающая штука.
Помню, как отец получал зарплату — сто сорок рублей. Инженер на заводе. Мама, учительница, приносила сто двадцать. Казалось бы, неплохие деньги по тем временам. Квартплата — шесть рублей пятьдесят копеек. Хлеб — восемнадцать копеек. Молоко — двадцать восемь. На бумаге всё выглядело просто замечательно.
Но вот незадача — купить-то было особо нечего!
— Зарплату получил? — спрашивала мама.
— Получил, — кивал отец, доставая из кармана аккуратную пачку трёшек и пятёрок.
— Ну и что с ними делать будем?
— А что делать? В сберкнижку положим, — отец разводил руками. — Авось когда-нибудь пригодится.
И правда, у многих семей на сберкнижках лежали приличные суммы. Три, пять, а у кого-то и десять тысяч. Только вот потратить их было практически не на что. Это сейчас кажется абсурдом — есть деньги, но купить нечего. А тогда это была наша повседневность.
Зато какая была взаимовыручка! Это вообще отдельная история. У нас во дворе жила тётя Клава, которая работала продавцом в гастрономе. К ней весь подъезд ходил на поклон.
— Клавдия Петровна, голубушка, колбаски докторской не будет? — причитала соседка снизу.
— Завтра к обеду привезут, — шёпотом отвечала тётя Клава. — Приходи к двум, но тихо. И банку огурцов не забудь.
Вот так и жили — по блату, по знакомству, по дружбе. Система обмена услугами работала лучше любой экономики. Отец делал тёте Клаве ремонт холодильника, она нам сливочное масло откладывала. Мама соседке платья шила, та доставала импортные нитки через свою кузину из Риги.
А потом нагрянули девяностые. Вот где была настоящая проверка на прочность!
Первый раз я по-настоящему испугался, когда отец пришёл с завода в июне девяносто второго года. Лицо серое, руки трясутся. Положил на стол конверт с зарплатой. Мама высыпала деньги на стол — получилась внушительная кучка купюр.
— Сколько? — спросила она.
— Восемнадцать тысяч, — ответил отец.
— Ничего себе!
— Радоваться рано. Хлеб сегодня сто двадцать рублей стоит.
Мы с мамой посмотрели друг на друга. Быстро прикинули — на эти деньги можно было купить полторы сотни буханок. Или пять килограммов колбасы, если повезёт найти. Зарплата инженера вдруг превратилась в пшик.
Но самое удивительное — магазины-то заполнились! Прилавки ломились от товаров, каких мы в глаза не видели. Финские йогурты, венгерская салями, импортные сигареты. Всё это великолепие стояло себе спокойно, без очередей. Только вот покупать было не на что.
— Смотри-ка, — говорил отец, разглядывая витрину. — Раньше деньги были, а товара не было. Теперь товар есть, а денег нет. Это ж надо так придумать!
Помню один случай — трагикомический, но очень показательный. Зима девяносто третьего. Мама нашла в антресолях старую сберкнижку бабушки. Там лежало четыре тысячи — целое состояние по советским меркам! За эти деньги можно было раньше «Жигули» купить.
— Схожу сниму, — обрадовалась мама. — Хоть на продукты разживёмся.
Вернулась она через час. Села на табуретку, достала четыре тысячные купюры.
— Ну что купим? — спросила она у меня.
Мы пошли в ближайший магазин. Цены я запомнил на всю оставшуюся существование: батон — триста пятьдесят рублей, молоко — двести восемьдесят, десяток яиц — четыреста.
В итоге на бабушкины четыре тысячи, за которые когда-то можно было машину приобрести, мы купили: два батона, три пакета молока, десяток яиц, пачку масла и кусок дешёвого сыра. Всё поместилось в одну авоську.
Мама всю дорогу домой молчала. Потом вдруг сказала:
— Знаешь, а очереди были не такие уж и страшные. Постоишь, подождёшь, зато потом хоть что-то за свои деньги купишь. А сейчас — что толку от полных прилавков, если зарплата испаряется за неделю?
И ведь точно подмечено! В советское время зарплата была стабильной. Сто сорок рублей в январе — сто сорок рублей в декабре. Да, товар приходилось выстаивать, доставать, выменивать. Но зато ты точно знал: деньги не обесценятся за ночь. Можно было планировать, откладывать.
А в девяностые цены менялись каждую неделю. Утром зашёл в магазин — макароны сто рублей. Вечером пришёл — уже двести. К концу недели — триста пятьдесят. Это была какая-то фантастика наоборот.
Папа рассказывал, как на заводе выдали зарплату в понедельник. Он решил подождать до субботы, чтобы разом за продуктами съездить в оптовый магазин. В итоге к субботе цены выросли на тридцать процентов. Получилось, что он просто потерял треть зарплаты за неделю, ничего не купив.
— После этого, — говорил отец, — мы с ребятами решили: получил деньги — сразу в магазин. Хоть консервы покупай, хоть крупы, хоть что. Главное — в товар перевести, пока совсем не обесценились.
Знаете, что я вам скажу после всего пережитого? Очереди выматывали физически — ноги гудели, спина болела, время уходило. Но зарплата, которая тает на глазах — это выматывало морально. Это был постоянный стресс, когда ты понимаешь: завтра твои деньги будут стоить меньше, чем сегодня. А послезавтра — ещё меньше.
В советских очередях люди хоть шутили, общались, газеты читали. Помню, как дядя Витя из соседнего подъезда всегда в очереди анекдоты травил. Народ смеялся, время летело быстрее. А в девяностые каждый поход в магазин превращался в какой-то квест: успеть купить, пока цену не подняли.
Поэтому когда меня спрашивают, что было хуже — я честно не могу ответить однозначно. Стоять в очереди четыре часа за маслом — это, конечно, испытание. Но видеть, как твоя месячная зарплата превращается в три буханки хлеба — это вообще за гранью разумного.
Хотя, если совсем откровенно, я скучаю по тому времени. Не по очередям и не по пустым прилавкам, конечно. А по тому ощущению, что мы все были в одной лодке. Помогали друг другу, делились последним, выкручивались вместе. Сейчас такого нет. Каждый сам по себе.
Может, это и есть главная разница: раньше нас объединяла общая нехватка, а потом разъединил избыток возможностей для тех, у кого водились деньги. И до сих пор непонятно — что лучше, а что вообще было настоящим?
Присоединяйтесь к нам!