Трамвай дёрнулся и замер. Снова.
Я ухватилась за поручень и посмотрела в окно. Тот самый поворот – старый тополь, обшарпанный дом с закрытым магазином на первом этаже, скамейка с отломанной спинкой. Каждый день одно и то же. Каждый день вот уже три месяца, с тех пор как я начала ездить этим маршрутом на работу.
Водитель тормозил здесь всегда. Не резко – просто сбрасывал скорость почти до нуля, будто высматривал что-то за окном. А потом трогался дальше, и к следующей остановке трамвай уже шёл как обычно.
– Опять, – буркнула женщина рядом со мной. Она стояла, вцепившись в сумку, и смотрела на водительскую кабину с таким выражением, будто хотела прожечь в ней дыру. – Каждый божий день. Я на работу опаздываю из-за него.
Я промолчала. Мне было пятьдесят четыре года, и я давно научилась не встревать в чужие разговоры. Особенно утром. Особенно в трамвае.
Но женщина не унималась.
– Надо жалобу написать. В депо. Пусть разберутся, что с ним не так.
Трамвай тронулся. Я продолжала смотреть в окно, на тополь, на скамейку. Знакомое место. Слишком знакомое. И дело было не только в том, что я проезжала здесь каждый день.
Семнадцать лет назад моя жизнь разломилась пополам именно на этом повороте.
Тогда стоял май. Тёплый, солнечный май, когда дети носятся по дворам после школы, а матери ещё не научились бояться каждого их шага. Костя – мой Костя – ушёл гулять после обеда. Ему было девять. Четвёртый класс, вихрастый, с ободранными коленками и улыбкой, от которой у меня до сих пор сжимается что-то внутри.
Он не вернулся.
Я не хочу вспоминать, как узнала. Как бежала по улице в тапочках. Как увидела толпу, мигалки, белое лицо соседки. Это всё – отдельно. Это всё – за железной дверью в моей памяти, и я научилась её не открывать.
Но поворот я помню. Тополь помню. И звонок трамвая – резкий, как вскрик – помню тоже.
Поэтому когда водитель тормозил здесь, я не злилась. Я просто смотрела. И ждала, сама не понимая чего.
***
Через два дня в трамвае случился скандал.
Я села на своё обычное место – третий ряд от задней двери, у окна. Народу было больше, чем всегда: какая-то авария на соседней линии, и людей перенаправили на наш маршрут. Духота, толкотня, кто-то наступил кому-то на ногу.
И когда трамвай привычно замедлился на том самом повороте, терпение лопнуло у многих сразу.
– Да что ж такое! – Это была уже другая женщина, постарше, в клетчатом пальто. Она протиснулась к кабине водителя и начала стучать в стекло. – Эй! Вы там! Почему стоим?
Водитель не ответил. Я видела только его затылок – коротко стриженный, с проседью на висках – и руки на руле. Крупные кисти, костяшки белели от хватки.
– Я к врачу опаздываю! – продолжала женщина. – К девяти запись! А вы тут свои фокусы устраиваете!
– Да он каждый день так, – подхватил кто-то сзади. – Я уже в депо звонил, сказали – разберутся. И что? Ничего.
– Надо снять на видео. И в интернет. Пусть все видят, что у нас за водители.
Кто-то действительно достал телефон. Навёл на кабину. Водитель повернул голову – на секунду я увидела его профиль, резкие черты, глубокие складки у рта – и снова отвернулся.
Трамвай тронулся.
Женщина в клетчатом пальто ещё что-то выговаривала, но уже тише, скорее для себя. Остальные быстро успокоились – доехать бы, какая разница.
А я всё смотрела на водителя.
На его руки. На то, как он вёл трамвай дальше – спокойно, уверенно, будто ничего не произошло. Тридцать лет за рулём как минимум, это было видно. Такие движения не подделаешь.
И на его левое веко, которое едва заметно дёргалось.
***
Я работала швеёй в ателье на Ленинградской. Мелкий ремонт, подгонка по фигуре, иногда – пошив на заказ, если клиент готов ждать. Работа не громкая, не славная, но честная. Машинка стрекотала до полуночи, пальцы были вечно исколоты, а глаза к вечеру слезились от мелких строчек.
После Кости я не смогла больше работать в детском саду. Слишком много детей, слишком много «мама, мама», слишком много всего. Ателье было тихим. Ткань не задавала вопросов.
В тот день – среду – я вернулась домой позже обычного. Заказчица долго выбирала пуговицы, потом передумала, потом снова передумала. Я терпеливо выкладывала варианты на прилавок и думала о другом.
О водителе.
Почему он тормозит? Каждый день, на одном и том же месте, уже – сколько? Три месяца, что я езжу? Или дольше? Может, он делает это годами. Может, он делал это, когда моего Кости ещё не было. Или когда Костя ещё был.
Дома я заварила чай, села у окна и достала из шкатулки платок.
Я вышивала его сама. Началось ещё тогда, в первые месяцы после – когда руки не знали, куда себя деть. Сначала просто цветы по краю. Потом птица. Потом – имя. Синими нитками, мелким крестиком. К-О-С-Т-Я.
Платок был почти готов. Оставалась последняя буква.
Но я никак не могла её закончить. Уже семнадцать лет не могла.
Потому что пока не закончила – он ещё есть. Пока последний стежок не сделан – можно притворяться, что ничего не завершено.
Глупо. Я знала, что глупо. Но продолжала.
В окно был виден кусочек трамвайной линии. До поворота отсюда было далеко, но я всё равно слышала, как трамваи проезжают. Каждый час, с шести утра до одиннадцати вечера. Стук колёс, скрежет на рельсах, иногда – звонок.
Резкий, как вскрик.
Я допила чай и легла спать. Но не сразу уснула.
Всё думала – зачем он тормозит?
***
В пятницу я поехала на работу как обычно.
Трамвай был полупустой – конец недели, многие работали из дома или вообще отлёживались после болезней. Март выдался гриппозным, в ателье три клиентки отменили примерки из-за температуры.
Я села на своё место и достала из сумки недочитанную книгу. Детектив, дешёвая бумага, предсказуемый сюжет. Но для трамвая – самое то.
Поворот приближался. Я поймала себя на том, что смотрю не в книгу, а в окно. Ждала.
Трамвай начал замедляться.
И в этот момент я увидела её.
Девочка. Лет шести, может, семи. В розовой куртке, с двумя хвостиками. Она бежала по тротуару вдоль рельсов, вытянув руку вперёд – будто пыталась что-то поймать. Голубь. Она гналась за голубем.
Всё произошло за секунды.
Голубь вспорхнул и перелетел через пути. Девочка не остановилась. Выскочила на рельсы прямо перед трамваем.
Я не закричала. Не успела.
Но водитель – успел.
Трамвай дёрнулся так резко, что я ударилась плечом о стекло. Визг тормозов. Кто-то сзади выругался. А потом – тишина.
Девочка стояла на рельсах, застыв, с раскрытым ртом. До передней панели трамвая было меньше метра.
Потом она заплакала.
И тогда закричала женщина – выбежала откуда-то сбоку, с телефоном в руке, в распахнутом пальто. Схватила девочку, прижала к себе, что-то говорила, но слова доносились до меня обрывками. «Маша, Маша, господи, Маша…»
Водитель открыл дверь кабины.
Я впервые увидела его полностью. Высокий, чуть сутулый, с тяжёлым лицом и глубоко посаженными глазами. На вид – под шестьдесят. Форменная куртка сидела на нём так, будто он носил её всю жизнь.
Он спустился по ступенькам и подошёл к женщине с девочкой. Я не слышала, что он сказал. Но видела, как женщина кивнула. Как вытерла слёзы. Как девочка перестала плакать и посмотрела на водителя снизу вверх – с тем особым детским любопытством, которое ещё не знает страха.
Водитель присел перед ней на корточки. Что-то сказал. Девочка кивнула.
А потом он встал и пошёл обратно к трамваю.
И тут я заметила его руки. Они дрожали.
***
Остаток дня прошёл как в тумане.
Я сидела в ателье, строчила подол юбки, но мысли были не здесь. Всё возвращались к утру. К девочке в розовой куртке. К водителю, который успел затормозить.
Который тормозил каждый день.
Будто ждал.
Будто знал.
После работы я не поехала домой. Вместо этого села на тот же трамвай – но не на свою остановку, а до конечной. До депо.
Я сама не понимала, зачем. Что я скажу? «Здравствуйте, я хотела бы поговорить с водителем, который сегодня спас девочку»? Звучало глупо. Но ноги несли меня туда, и я не сопротивлялась.
Депо пахло маслом и железом. Старое здание, ещё советское, с облупившейся краской на воротах и надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН», которую явно никто не обновлял лет двадцать.
У проходной стоял охранник – парень лет тридцати, в форменной куртке, с термосом в руках.
– Вы к кому? – спросил он, не особо заинтересованно.
– Я… – Я замялась. – Хотела поблагодарить водителя. Сегодня утром он… был случай. На повороте у тополя. Девочка выбежала на рельсы.
– А, это Степан Михалыч. – Охранник кивнул. – Да, слышал уже. Весь день об этом только и говорят. Повезло, что он вёл.
– Можно с ним поговорить?
– Он на смене до восьми. Но можете подождать. Вон там, за воротами, есть лавочка. Или внутрь зайдите, в диспетчерскую. Скажите – к Степану Михалычу.
Я выбрала диспетчерскую.
Комната оказалась маленькой, заставленной столами с бумагами и старыми компьютерами. Две женщины в форме сидели у окна, пили чай и негромко переговаривались. Одна из них – постарше, с крашеными рыжими волосами – подняла голову, когда я вошла.
– Вам кого?
– Степана Михайловича. Водитель. Я хотела…
– Знаю, знаю. – Она махнула рукой. – Садитесь. Он вернётся минут через сорок. Чаю хотите?
Я хотела. Чай был крепкий, слишком сладкий, но согревал. Женщина – её звали Тамара Ивановна – оказалась разговорчивой.
– Степан у нас давно. Тридцать семь лет. Представляете? С восемьдесят девятого. Ещё при Союзе начинал.
– Он… хороший водитель?
– Лучший. – Тамара Ивановна произнесла это без колебаний. – Ни одной аварии за всё время. Ни одной жалобы по делу. Ну, тормозит он там, на повороте, это все знают. Начальство закрывает глаза. Потому что он – он.
– А почему он тормозит?
Тамара Ивановна помолчала. Отставила чашку.
– Это вам лучше у него спросить. Если захочет – расскажет.
Я поняла, что больше ничего не услышу.
Сорок минут тянулись долго. Я сидела у окна, смотрела, как за стеклом темнеет небо, и думала о своём.
Потом дверь открылась, и вошёл он.
Степан Михайлович. Водитель.
Вблизи он выглядел старше, чем мне показалось утром. Лицо серое от усталости, под глазами – тени. Но взгляд – цепкий, внимательный. Он сразу заметил меня.
– Это к вам, – сказала Тамара Ивановна. – Хочет поблагодарить за сегодня.
– Не за что благодарить, – буркнул он. – Работа.
– Я не только за это, – услышала я свой голос. – Я хотела спросить. Про поворот.
Он замер. Рука застыла на молнии куртки.
– Какой поворот?
– У тополя. Вы там всегда тормозите. Каждый день. Уже… давно, наверное.
Тамара Ивановна переглянулась со второй женщиной. Та тихо встала и вышла. Тамара Ивановна тоже поднялась.
– Я на перекур, – сказала она. – Степан, если что – я рядом.
Он кивнул. Дождался, пока за ней закроется дверь. Потом сел напротив меня.
– Вы кто?
– Вера. Вера Сергеевна. Я… езжу вашим маршрутом. На работу. Каждый день.
– И что?
– И замечаю. Что вы тормозите.
– Все замечают. – Он пожал плечами. – Жалуются.
– Я не жалуюсь. Я хочу понять – почему.
Он смотрел на меня долго. Изучающе. Будто решал, стоит ли говорить.
– Зачем вам?
И тогда я сказала правду. Сама не знаю почему. Может, потому что устала молчать. Может, потому что увидела его руки – те самые, что дрожали утром – и поняла что-то. О нём. О себе.
– Мой сын погиб на том повороте. Семнадцать лет назад.
Его лицо изменилось. Не дрогнуло – именно изменилось. Будто что-то сдвинулось внутри.
– Как его звали?
– Костя. Константин. Ему было девять.
Он закрыл глаза.
– Девять, – повторил он. – Девять лет.
– Вы знали?
– Нет. – Он открыл глаза. – Но я знал другого ребёнка. Который погиб тогда же. На том же месте. В тот же день.
Мир качнулся.
– Кого?
– Мою дочь. Настю. Ей было семь.
***
Он рассказывал долго.
Не сразу, не связно – обрывками, возвращаясь, начиная заново. Но я слушала. И постепенно картина складывалась.
Семнадцать лет назад, в мае, он работал на соседней линии. Другой маршрут, но пути пересекались у того самого поворота. Его дочь – Настя – гуляла с подругами недалеко от дома. Там же был мой Костя. И ещё одна девочка, постарше – ей было пятнадцать.
Они играли в мяч.
Мяч выкатился на рельсы.
Настя и Костя побежали за ним вместе. Встречный трамвай – не его, другого водителя – появился из-за поворота. Слишком быстро. Слишком поздно.
Степан видел всё из своей кабины. Он ехал навстречу, по параллельной колее. Видел, как дети выбежали. Видел, как другой трамвай затормозил – но не успел.
– Я кричал, – сказал он. – Давил на звонок. Бесполезно. Они не слышали. Или не успели услышать.
Его голос был ровным, но руки – те самые крупные руки с выступающими костяшками – сжимались в кулаки.
– Я не мог ничего сделать. Мой трамвай был на другой колее. Слишком далеко. И слишком близко одновременно.
Он замолчал.
Я тоже молчала. Пыталась уложить в голове то, что услышала.
Настя и Костя. Его дочь и мой сын. Они погибли вместе. В один момент. На одном повороте.
А я не знала.
Семнадцать лет – и я не знала.
Конечно, я слышала, что были другие жертвы. Говорили что-то – соседи, полицейские, кто-то в больнице, когда меня туда привезли с сердечным приступом. Но я не слушала. Не могла. Мой Костя занимал всё пространство внутри, и больше ничего не помещалось.
А у этого человека – Степана – была своя боль. Такая же. Может, даже хуже – потому что он видел.
– С тех пор я торможу, – сказал он тихо. – Каждый раз. На том месте. Сначала думал – пройдёт. Не прошло. И я перестал пытаться прекратить.
– Начальство не возражает?
– Возражало. Первые годы. Потом смирились. Я хороший водитель. Надёжный. Ни одной аварии. – Он невесело усмехнулся. – Одна странность на тридцать семь лет стажа – это немного.
– А если бы сегодня вы не тормозили?
– Не знаю. – Он покачал головой. – Может, успел бы. Реакция хорошая, даже сейчас. Но может – и нет. Дети быстрые. Трамвай – нет.
Он посмотрел на меня.
– Ваш сын… Костя. Он был рыжий?
Я вздрогнула.
– Да. Откуда вы знаете?
– Помню. Помню его волосы. – Голос Степана стал совсем тихим. – Настя говорила про мальчика из соседнего двора. Рыжего. Смешного. Она хотела пригласить его на свой день рождения. В июне.
Июнь. Костин день рождения был в июле.
– Он был смешной, – сказала я. И сама удивилась – голос не дрогнул. – Вечно шутил. Даже когда нечему было смеяться.
– Настя тоже. – Степан чуть улыбнулся. – Хохотушка. Мать всё ругала – тише, тише, соседи услышат. А она не могла тише. Не умела.
Мы сидели в тишине. За окном совсем стемнело, и в стекле отражалась комната – два человека за столом, чашки остывшего чая, тусклая лампа под потолком.
– Спасибо, что рассказали, – сказала я наконец.
– Спасибо, что спросили. – Он помолчал. – За семнадцать лет вы первая, кто спросил.
***
Домой я добралась поздно.
Легла, но не могла уснуть. Всё думала. О Насте. О Косте. О Степане, который семнадцать лет тормозил на одном и том же повороте, потому что не мог иначе. Потому что это было единственное, что он мог сделать.
Утром – в субботу – я не поехала на работу. Ателье было закрыто по выходным, и я осталась дома. Убрала квартиру, сварила суп, перешила подкладку в старом пальто. Обычные дела, которые занимают руки, но не голову.
Голова была занята другим.
После обеда я достала платок. Посмотрела на недовышитую букву – «А» в имени Кости. Подумала.
Потом убрала платок обратно в шкатулку.
Не сегодня.
Вечером зазвонил телефон. Незнакомый номер.
– Вера Сергеевна?
Голос женский, молодой, чуть хрипловатый.
– Да, слушаю.
– Меня зовут Лена. Вы меня не знаете, но… Мне дали ваш номер в депо. Тамара Ивановна. Сказала, вы вчера были там. Разговаривали со Степаном Михайловичем.
– Да, разговаривала.
– Я… – Женщина замялась. – Я хотела с вами встретиться. Если можно. Это важно. Очень важно.
Я могла сказать «нет». Могла сослаться на занятость, на усталость, на что угодно. Но что-то в её голосе – какая-то надломленность, которую я хорошо знала – заставило меня согласиться.
– Завтра? В полдень? Можем встретиться на повороте. У тополя.
– Да. Да, я приду.
Она повесила трубку.
Я стояла посреди комнаты с телефоном в руке и думала – во что я впутываюсь?
***
В воскресенье я пришла к тополю за полчаса до назначенного времени.
Место было таким же, как всегда. Старый дом, закрытый магазин, скамейка с отломанной спинкой. Тополь – огромный, с корой в глубоких трещинах, с одной обломанной веткой внизу. Под ним – тень, прохладная даже в марте.
Я села на скамейку. Достала платок из сумки. Не знаю зачем – просто чтобы занять руки.
Лена появилась ровно в полдень.
Я узнала её сразу – по голосу по телефону, по чему-то ещё. Чуть за тридцать, с усталым лицом. Волосы собраны карандашом на затылке, пальто распахнуто, шарф намотан небрежно. И – девочка. Та самая девочка в розовой куртке. Маша. Она держала мать за руку и смотрела по сторонам с любопытством.
– Вера Сергеевна?
– Да.
Лена села рядом. Маша устроилась между нами, болтая ногами.
– Спасибо, что пришли.
– Что вы хотели сказать?
Лена помолчала. Посмотрела на тополь, на рельсы, на скамейку.
– Семнадцать лет назад я была здесь, – сказала она. – Вот на этом самом месте.
Я похолодела.
– Вы?..
– Мне было пятнадцать. Мы играли. Я, Настя и… – Она запнулась. – И мальчик. Рыжий. Костя.
Костя.
Мой Костя.
– Вы знали моего сына?
– Да. – Лена повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы. – Он жил в соседнем дворе. Мы иногда играли вместе. Я была старше, но они – Настя и Костя – они не прогоняли. Принимали в свои игры.
– Я не знала. – Голос сорвался. – Он никогда не рассказывал про девочку Лену.
– Мы познакомились за неделю до… до того дня. – Лена вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Я переехала сюда недавно. С мамой. Не успела завести друзей. А они…
Она не договорила.
– Что случилось в тот день?
– Мы играли в мяч. – Лена говорила медленно, словно вспоминая каждое слово. – Прямо здесь, у рельсов. Мама не разрешала, но я думала – ничего страшного. Рельсы были далеко. Трамваи ходили редко.
Она замолчала. Маша дёрнула её за руку.
– Мама, ты чего?
– Ничего, солнышко. Посиди тихо, хорошо?
– Мяч выкатился, – продолжила Лена. – На рельсы. Я хотела пойти сама, но Настя – она была быстрее. И Костя побежал за ней. Они… они всегда всё делали вместе. Даже когда не надо было.
Я закрыла глаза. Представила – ясно, до боли ясно – как мой сын бежит по рельсам. Рыжие волосы на солнце. Ободранные коленки. Улыбка – та самая улыбка.
– Трамвай появился из-за поворота, – сказала Лена. – Я закричала. Но они не услышали. Или услышали, но не успели.
Я открыла глаза.
Лена плакала. Тихо, без звука, только слёзы катились по щекам.
– Я осталась на обочине. Не побежала за ними. Испугалась. И они… а я…
– Это не ваша вина, – услышала я свой голос.
– Я знаю. – Лена покачала головой. – Мне все говорили. Психологи, родители, все. Но семнадцать лет – это много. Чтобы знать – и не чувствовать.
Я понимала. Господи, как я понимала.
– Почему вы позвонили мне?
– Потому что узнала. Про Степана Михайловича. Что он – отец Насти. Что он тормозит здесь каждый день. И что вчера… – Она посмотрела на Машу. – Вчера он спас мою дочь.
Маша подняла голову.
– Мама, это тот дядя с трамвая?
– Да, солнышко.
– Он хороший. Он мне сказал – не бегай за птичками. Птички улетят, а ты останешься.
Лена улыбнулась сквозь слёзы.
– Правильно сказал.
Я смотрела на них – на мать и дочь – и думала: вот она, жизнь. Продолжается. Несмотря ни на что.
– Я хотела попросить вас, – сказала Лена. – Если это возможно. Если Степан Михайлович согласится. Я хочу его поблагодарить. Лично. И рассказать… рассказать, что помню Настю. Что она была моей подругой. Пусть всего неделю – но была.
– Я передам, – сказала я. – Но лучше – приходите сами. Он сейчас на смене, но вечером будет в депо.
Лена кивнула.
– Приду. Обязательно приду.
***
Вечером мы встретились втроём – я, Лена и Степан.
В диспетчерской было пусто, Тамара Ивановна ушла домой, и мы сидели за тем же столом, где я разговаривала со Степаном два дня назад. Маша осталась с бабушкой – Лена решила, что этот разговор не для детских ушей.
Степан слушал молча. Его лицо ничего не выражало, но левое веко дёргалось – сильнее, чем обычно.
Когда Лена закончила, он долго молчал.
Потом спросил:
– Она улыбалась? Настя. В тот день. Перед тем, как…
– Да, – сказала Лена. – Она всегда улыбалась.
Степан закрыл глаза.
– Хорошо, – сказал он. – Хорошо.
И я увидела, как по его щеке скатилась слеза. Одна. Он смахнул её быстро, почти незаметно.
– Ваша дочь, – сказал он Лене. – Маша. Она похожа на Настю. Когда я увидел её на рельсах… на секунду показалось…
Он не договорил. Не нужно было.
– Спасибо, – сказала Лена. – Спасибо, что спасли её. Спасибо за всё.
– Не за что благодарить. – Он покачал головой. – Я просто тормозил. Как всегда.
– Именно поэтому и благодарю.
***
Мы вышли из депо вместе.
Лена попрощалась у остановки – ей нужно было забрать Машу. Обещала звонить, заходить. Я кивнула, хотя не была уверена, что хочу этого.
Слишком много воспоминаний. Слишком много боли, вытащенной наружу.
Степан пошёл со мной. Не знаю, сам ли он решил, или я попросила – не помню. Просто мы шли рядом, в темноте, и молчали.
У поворота остановились.
Тополь темнел на фоне фонаря. Скамейка с отломанной спинкой. Рельсы, уходящие в обе стороны.
– Здесь тихо, – сказал Степан. – Ночью. Трамваи не ходят после одиннадцати.
– Я знаю. Слышу из окна.
– Живёте рядом?
– Да. Вон там, в пятиэтажке.
Он кивнул.
Мы постояли ещё немного. Потом я села на скамейку. Степан сел рядом.
– У меня есть кое-что, – сказала я. – Хочу показать.
Достала из сумки платок. Развернула. Синие буквы мерцали в свете фонаря.
К-О-С-Т-… А не было.
– Семнадцать лет вышиваю, – сказала я. – Не могу закончить. Глупо, да?
– Нет. – Он смотрел на платок. – Не глупо.
– А у вас? Есть что-то? От Насти?
Он помолчал. Потом полез в карман куртки. Достал фотографию – маленькую, потёртую по краям.
Девочка в школьной форме. Косички, улыбка до ушей, отсутствующий передний зуб.
– Первый класс, – сказал он. – Единственная фотография, которую всегда ношу с собой.
Я смотрела на снимок. На Настю. Пыталась представить её рядом с Костей.
– Они были бы друзьями, – сказала я. – Если бы выросли.
– Да. Были бы.
Где-то вдалеке прогрохотал трамвай. Последний рейс. Звонок донёсся приглушённо, но я узнала его – резкий, как вскрик.
Нет. Не как вскрик.
Просто – звонок. Обычный звонок трамвая в ночи.
Я положила руку на руку Степана. Не знаю зачем. Просто так.
Он не отдёрнул.
Мы сидели на скамейке у тополя, два человека с одинаковой пустотой внутри, и молчали.
А потом я заметила.
– Смотрите, – сказала я. – На коре. Видите?
Степан наклонился вперёд.
На коре тополя, низко, на уровне детской руки, были вырезаны две буквы. Старые, заросшие, почти незаметные.
Н и К.
Настя и Костя.
– Они вырезали, – прошептал Степан. – Господи. Они вырезали свои имена.
Я коснулась коры. Шершавая, холодная. Но буквы – буквы были тёплыми. Или мне так показалось.
– Вот, – сказала я. – Вот они. Здесь.
Степан молчал. Его веко больше не дёргалось.
Трамвай прозвонил где-то на соседней улице. Последний рейс уходил в депо.
Я вдруг поняла, что могу закончить платок.
Завтра. Или послезавтра. Но – могу.
Потому что Костя – он не в последней букве. Он не в платке. Он не в воспоминаниях, которые я держу под замком.
Он здесь. В этих буквах на коре. В девочке, которую спас человек, потерявший свою дочь. В жизни, которая продолжается.
– Пойдёмте, – сказала я Степану. – Поздно. Холодно.
Он встал. Подал мне руку.
– Завтра увидимся?
– В трамвае?
– Да. В трамвае.
Я улыбнулась. Впервые за очень долгое время – не через силу.
– Увидимся.
Мы пошли к моему дому. Рядом. Не касаясь друг друга, но – рядом.
За спиной остался тополь с двумя буквами на коре. Скамейка с отломанной спинкой. Рельсы, по которым завтра снова пойдут трамваи.
И поворот. Тот самый поворот.
Где один человек тормозит каждый день.
И где когда-то это спасло чью-то жизнь.