Вечер. Окно в кухне распахнуто, и оттуда тянет запахом вареной картошки и жареного лука. А на улице уже густо-синее небо, почти черное, но в нем еще теплится полоска желтого заката где-то за гаражами. Это был сигнал. Последний, негласный, но самый важный. Голос из окна, свист, крик: «Витя, домой!» — был лишь финальным аккордом. Самый первый звоночек — это когда во дворе включались фонари. Они загорались с глухим щелчком, и их желтоватый свет, такой неровный, прерывистый, ложился на асфальт пятнами. Мы все знали, что это — время.
Нужно было докидать мяч или доиграть последний «квадрат». Или допрыгать до своей «классики». И мы старались успеть. Страх опоздать набегал не сразу. Сначала было просто знание: пора. Потом — легкая досада. И только когда тень от пятиэтажки полностью поглощала песочницу, а в подъездах зажигались окна, в груди поселялось это знакомое, тугое чувство. Не ужас, нет. А что-то вроде сжатой пружины. Нужно было бежать. Потому что за опозданием следовало нечто совершенно конкретное, осязаемое: выговор, лишение вечернего мультфильма, суровый взгляд. И главное — это чувство вины. Ты подвел. Ты нарушил договор. Ты выбился из общего, понятного всем ритма.
Это, пожалуй, самое важное слово — «понятного». Оно, как мне кажется сейчас, и есть ключ ко всему.
Мы боялись в детстве множества вещей. Но не тех, о которых пишут в книгах ужасов. Наши страхи были бытовыми, домашними, почти уютными в своей предсказуемости. Боялся забыть дома сменку, завернутую в синий полиэтиленовый пакет. Помните этот специфический хруст? И стоило тебе в раздевалке, с трудом стягивая мокрые от снега сапоги, не обнаружить за пазухой этого пакета — весь мир на миг проваливался в тишину. Потом начиналась лихорадочная работа мысли: кто сегодня дежурит в гардеробе? Можно ли незаметно проскочить в носках? А вдруг учитель физкультуры поверит на слово, что ты забыл?
Но физрук не верил. И в этом была своя, странная сейчас, справедливость. Следовало наказание: отжимания у шведской стенки или бег по кругу в носках. Было стыдно, неудобно, холодно. Но границы происходящего были ясны как день. Совершил проступок (забыл) → получил последствие (наказание) → искупил (отжался) → ситуация закрыта. Всё. Можно жить дальше.
Боялись не выучить стихотворение. Не потому, что это было преступлением, а потому, что стоять у доски, глядя в исписанную мелом грифельную поверхность и не мочь выжать из себя ни строчки, — это была пытка. Тишина в классе гудела в ушах. Спина горела от десятков смотрящих в нее глаз. Учительница вздыхала и ставила в дневник жирную точку или, что хуже, птичку — «плохо подготовился». Этот дневник потом нужно было нести домой. И этот путь от школы до подъезда был, пожалуй, длиннее любой другой дороги. Ты шел и репетировал в голове фразы, искал оправдания, прикидывал, в каком настроении мать. Страх был не перед криком — часто и не кричали вовсе. Страх был перед разочарованием. Перед тем, что твой авторитет, такой хрупкий, пошатнется. Что ты снова оказался не на высоте.
Боялись подвести своего во дворе, когда делились на команды. Не забить пенальти, не поймать мяч в «вышибалах», сбить кеглю в «городках». На тебя надеялись. На тебя рассчитывали. И если ты подводил, то не какие-то абстрактные силы, а конкретного Серегу с пятого подъезда, который тебя в свою команду взял, хотя все говорили, что ты плохо бегаешь. И теперь на него будут косо смотреть. И в следующий раз, может, не возьмут. Эти социальные связи, эта ответственность перед маленьким, но своим сообществом — она была страшным грузом. И одновременно — рамкой. Ты знал правила игры. Знал, за что тебя могут похвалить, а за что — перестать с тобой играть. Никаких подводных течений.
Или вот еще страх — опозориться перед девочками. Не в глобальном смысле, а в каком-то мелком, дурацком. Упасть с турника, когда она с подружками проходит мимо. Или, наоборот, не решиться с него спрыгнуть. Или запнуться, отвечая у доски, а она сидит за второй партой и смотрит. Этот страх был острым, колющим. Он заставлял сердце биться чаще, ладони — потеть. Но и он был локальным. Он заканчивался, когда звенел звонок с урока или когда ты, отряхнув колени, с деланной небрежностью шел дальше, делая вид, что так и задумал. Вечером, лежа в кровати, ты еще раз прокручивал этот момент, сгорая от стыда, но утро было новым днем. И в нем появлялся новый шанс — догнать ее и нелепо что-то спросить, или нарисовать смешную картинку, или просто пройти мимо, но уже по-другому.
Почему же эти страхи, по сути, неприятные и болезненные, кажутся сейчас такими… понятными? Думаю, потому что у них были четкие границы.
**Пространственные границы.** Твой мир был ограничен двором, школой, дорогой между ними, maybe домами бабушек и друзей. Даже лес за гаражами имел свою неписаную границу — большую сосну, за которую ходили только самые отчаянные. В этом мире ты был картографом. Ты знал каждую выбоину на асфальте, каждую скрипучую ступеньку в подъезде, каждую собаку, которую лучше обойти стороной. Страх был привязан к местам: боялся темного подвала, угла за домом котельной, кабинета директора. Но ты всегда мог из этого места уйти. Выйти на свет. Закрыть дверь.
Временны́е границы.
У страха было начало и конец. Опоздание заканчивалось, когда ты, запыхавшись, влетал в квартиру. Плохая оценка — после родительского разговора и, возможно, исправления. Ссора с другом — либо вечным разрывом (что тоже было формой завершенности), либо примирением утром следующего дня. Ничто не висело в воздухе вечно. Не было этого дамоклова меча «а вдруг что-то случится потом, через год, из-за этого моего провала». Провал был здесь и сейчас. И его либо исправляли, либо принимали как факт.
Социальные границы.
Ты точно знал иерархию. Родители, учителя, старшие ребята во дворе, милиционер дядя Петя. Ты знал, чего от кого ждать. Какие правила установлены каждым из них. Нарушил правило — получил реакцию. Предсказуемую. Да, иногда несправедливую. Но опять же — понятную. Не было этой размытой, анонимной массы «общественного мнения» в сети, которая может обрушиться на тебя ни за что, из прошлого, из будущего, из параллельной реальности. Критиковал тебя конкретный Васька — и ты мог с ним поговорить, а то и подраться, выпустив пар. Конфликт материализовывался, доходил до пика и гас.
И вот мы плавно подходим к сегодняшнему дню. Я не буду говорить, что раньше было лучше. Не было. Было по-другому. И страхи теперь — другие.
Они утратили форму. У них нет названия, как «страх забыть дневник». Это скорее фоновая тревога. Неопределенное, ноющее чувство, что ты что-то упускаешь. Что ты не успеваешь. Что ты не там, не так, не тем занимаешься. Что твой выбор — работы, места жительства, образа жизни — в любой момент может оказаться «неправильным», но критерии этой правильности размыты и постоянно меняются.
Раньше страх был: «Опоздаю — мама будет ругаться». Сейчас страх: «А достаточно ли я эффективен? А не профукал ли я свой шанс? А что подумают (неизвестно кто) через пять лет?» У этого страха нет адресата. Нет конкретного наказания. Нет срока давности. Он может длиться годами. Он не привязан к месту — он в твоей голове, в твоем теле, в этом вечно включенном телефоне, который является окном в мир бесконечных возможностей и, одновременно, бесконечных тревог.
Раньше можно было «отбыть наказание» и быть чистым. Сейчас ты никогда не искупишь вину полностью. Потому что вина стала тотальной. Перед планетой (не сортируешь мусор?), перед историей (не так мыслишь?), перед будущим (не тем зарабатываешь?). Правила игры не просто неизвестны — они пишутся на ходу, разными людьми, на разных языках. И за их нарушение не поставят двойку в дневник. Тебя просто тихо исключат из потока. Перестанут читать, слушать, замечать. И это, пожалуй, страшнее любого крика.
Так чего же нам на самом деле не хватает?
Мне кажется, не хватает именно этой *понятности*. Не контроля. Не строгости. А именно ясных, пусть и дурацких, правил. Конца игры. Когда во дворе смеркалось, и мамы начинали звать домой, была в этом какая-то естественная, почти природная завершенность. День кончался. Игра закончена. Все свободны. Завтра — новая игра.
Сейчас игра не кончается никогда. Работа, личные проекты, саморазвитие, социальные сети — всё слилось в один бесконечный день без заката. И некому крикнуть из окна: «Всё, хватит! Иди домой!». Дом, в каком-то смысле, исчез. Или мы сами из него сбежали, думая, что там, на улице, во взрослом мире, интереснее.
Мы скучаем не по системе, не по идеологии, не по каким-то особым временам. Мы скучаем по ощущению **завершенного процесса**. Выучил урок — получи оценку. Поиграл — пошел умываться. Поссорился — помирился. Цикл был коротким, наглядным, осязаемым. Ты видел результат своих действий или бездействий почти мгновенно. Это давало, как ни парадоксально, ощущение безопасности. Пусть мир за окном был огромным и пугающим, но твоя личная вселенная — квартира, двор, школа — работала как часы с простым, понятным механизмом.
Теперь же мы живем в мире незавершенных процессов. Ты начинаешь дело, и оно тянется годами без четкого финала. Ты строишь отношения, в которых нет ясных «правил двора». Ты потребляешь информацию, которая не имеет ни начала, ни конца. Всё течет, всё меняется, и ни в чем нет опоры. И этот постоянный поток требует колоссальных внутренних ресурсов, чтобы просто не свалиться в него с головой.
И отсюда это тихое, ностальгическое чувство. Оно не о том, что детство было беззаботным. Оно было полным забот — но маленьких, посильных. Как рюкзак за спиной первоклассника. Тяжело, но ты можешь его нести. Ты знаешь, куда идешь, и знаешь, что дома его можно будет скинуть.
А сейчас этот рюкзак невидимый. И ты несешь его всегда. И не знаешь, можно ли его вообще когда-нибудь снять.
Но я, конечно, могу ошибаться. Всё это — лишь мои ощущения, моя карта той местности, которую я когда-то называл своим детством. Возможно, кто-то помнит его иначе. Кому-то те рамки казались тесными и удушающими, и нынешняя свобода от четких правил — это именно то, о чем они мечтали. И они по-своему правы.
Я не уверен ни в чем. Я просто ловлю себя на том, что иногда, видя в парке играющих дотемна детей (а их сейчас мало, очень мало), я замираю. И слушаю. Не дождусь ли я того самого крика из окна: «Маша, Саша, домой!». Крика, который ставит точку. Который говорит: на сегодня всё. Можно выдохнуть. Ты свободен до завтра.
Или этот крик теперь должен звучать внутри нас самих? И если да, то хватит ли нам смелости его услышать и послушаться?
А вы как думаете?