Сто двадцать семь. Вера Сергеевна пересчитала трижды.
Камушки лежали на подоконнике у кабинета труда – гладкие, речные, размером с ноготь большого пальца. Кто-то аккуратно выкладывал их в ряд, и ряд этот тянулся от края до края, огибая горшок с засохшей геранью.
Сто двадцать семь камушков. Не сто, не сто пятьдесят – сто двадцать семь.
Вера Сергеевна работала в этой школе двадцать три года. Видела всякое. Записки в щелях батарей, жвачку под партами, однажды даже нашла спрятанный дневник с двойками – ученик закопал его в кадке с фикусом, как собака кость. Но камушки – такого не было.
И главное: они множились.
Она заметила их в сентябре. Тогда лежало штук пять или шесть – она не считала, просто подумала: дети балуются. В октябре камушков стало больше. В ноябре – ещё больше. А сейчас, в конце января, подоконник превратился в маленький галечный пляж.
Кто-то методично, изо дня в день, приносил по одному камню и клал рядом с остальными.
Вера Сергеевна выпрямилась, потёрла поясницу. Ей было под пятьдесят, плечи привычно подавались вперёд – профессиональная деформация, двадцать три года над партами и тетрадями. Пальцы в меловой пыли, ногти коротко острижены, подушечки огрубели от бумаги.
Она посмотрела на часы. До звонка пятнадцать минут, коридор пуст. Можно подождать.
И она дождалась.
***
Мальчик появился из-за угла – маленький, худой, в школьной форме, которая висела на нём мешком. Вера Сергеевна сразу узнала его: Тимофей Громов, второй «Б», её класс. Тихий, незаметный, сидит у окна и смотрит на улицу. На уроках не шалит, но и руку не тянет. Есть такие дети – не плохие, не хорошие, просто прозрачные. Сквозь них смотришь и не видишь.
Тимофей не заметил учительницу. Он подошёл к подоконнику, сунул руку в оттопыренный карман брюк и достал камушек. Гладкий, серый, размером с ноготь.
Положил в ряд к остальным. Постоял секунду, глядя на свою работу. Потом развернулся – и замер.
Вера Сергеевна стояла в трёх шагах.
– Тимофей.
Мальчик вздрогнул. Рука метнулась к карману, сжала пустоту.
– Это ты кладёшь камушки?
Он молчал. Щёки порозовели, взгляд метался – к подоконнику, к двери, к её лицу. Как у зверька, попавшего в ловушку.
– Я не ругаюсь, – мягко сказала Вера Сергеевна. – Просто хочу понять. Зачем?
Молчание.
– Это игра?
Он помотал головой.
– Тогда что?
Тимофей смотрел в пол. Плечи съёжились, ключицы проступили под тканью рубашки – острые, птичьи. Вера Сергеевна вдруг подумала: он же худой. Слишком худой.
– Я считаю, – прошептал мальчик.
– Что считаешь?
– Дни.
– Дни?
– Сто двадцать семь дней.
Вера Сергеевна почувствовала, как холодеет в животе. Она присела, чтобы оказаться на уровне его глаз.
– С чего ты считаешь, Тимофей? Что случилось сто двадцать семь дней назад?
Он поднял глаза. Серые, слишком большие для худого лица.
– Бабушка заболела. Её увезли.
– Куда увезли?
– В больницу.
– А когда она вернётся?
Нижняя губа дрогнула.
– Она вернётся, – сказал он. – Обязательно вернётся. Если я буду класть камушки, она вернётся.
Прозвенел звонок. Коридор наполнился топотом, голосами, смехом. Тимофей дёрнулся, как от удара.
– Мне на урок.
– Подожди.
Но он уже бежал – маленький, худой, с пустым карманом и ста двадцатью восемью камушками позади.
***
Вера Сергеевна просидела над журналом до вечера.
Громов Тимофей Андреевич. Дата рождения – 2018. Адрес – улица Садовая, дом 4, квартира 12. Мать – прочерк. Отец – прочерк. Опекун – Громова Зинаида Павловна, бабушка.
Мать – прочерк.
Она подняла старые записи. В личном деле нашлась справка: мать, Громова Оксана Павловна, погибла в 2021 году. Автокатастрофа. Тимофею тогда было три.
Отца в документах не было вообще.
Вера Сергеевна откинулась на спинку стула. За окном темнело, в учительской горела только её настольная лампа. Пустой школьный коридор гудел тишиной.
Сто двадцать семь дней. Это сентябрь прошлого года. Конец сентября.
Бабушку увезли в больницу в конце сентября, и с тех пор восьмилетний мальчик живёт один.
Четыре месяца.
Как он ходит в школу? Кто кормит его завтраком? Кто проверяет уроки? Кто укладывает спать?
Она вспомнила его на уроках: тихий, аккуратный, домашние задания всегда сделаны, форма чистая. Откуда чистая форма, если дома никого?
Что она вообще знает о своих учениках?
Вера Сергеевна собрала сумку. Завтра суббота. Она навестит семью Громовых.
***
Дом на Садовой оказался обычной хрущёвкой – пять этажей, облупившаяся штукатурка, запах кошек в подъезде. Квартира 12 – первый этаж, окна во двор.
Вера Сергеевна позвонила. Долго не открывали. Потом за дверью послышались шаги – лёгкие, детские.
– Кто там?
– Тимофей, это Вера Сергеевна. Твоя учительница. Открой, пожалуйста.
Молчание. Потом щёлкнул замок.
Мальчик стоял в дверях – в той же школьной рубашке, что вчера. Не в пижаме, не в домашней одежде – в форме. Как будто в любой момент готов идти на уроки.
– Здравствуйте, – прошептал он.
– Здравствуй. Можно войти?
Он посторонился.
Квартира была маленькой – одна комната, кухня, совмещённый санузел. И сразу ударило в нос: лекарства и что-то кислое, застиранное. Как в доме, где долго болели.
В комнате – диван, шкаф, телевизор с потёртым экраном, стол у окна. На столе – учебники, ровной стопкой. На диване – аккуратно сложенное одеяло.
Порядок. Неестественный, тревожный порядок.
– Тимофей, – Вера Сергеевна села на край дивана. – Ты живёшь здесь один?
Он кивнул.
– Кто покупает тебе еду?
– Тётя Валя. Соседка. Она приносит.
– А деньги?
– Бабушкина пенсия. Тётя Валя получает и покупает.
Вера Сергеевна огляделась. На кухне – электрочайник, микроволновка, холодильник гудит ровно. В раковине – чисто. На подоконнике – рассада в стаканчиках из-под сметаны, высохшая.
– Ты сам готовишь?
– Тётя Валя готовит. Приносит в кастрюльке. Я грею.
– Каждый день?
– Почти. Иногда она болеет тоже.
Вера Сергеевна почувствовала, как сжимается сердце.
– Почему ты никому не сказал? Учителям, директору?
Тимофей опустил голову.
– Если скажу – меня заберут. А бабушка вернётся, а меня нет.
– Кто тебе это сказал?
– Никто. Я сам знаю.
– Откуда?
Он посмотрел ей в глаза – прямо, по-взрослому.
– Маму забрали. И она не вернулась. Если меня заберут – бабушка не найдёт.
Вера Сергеевна не сразу поняла. Потом поняла – и едва сдержала слёзы.
Для восьмилетнего мальчика смерть матери и изъятие из семьи – одно и то же. Забрали. Не вернулась. Он всё ещё ждёт маму, понимала она. Где-то внутри – ждёт.
– Тимофей, – сказала она осторожно. – А бабушка – в какой она больнице?
***
Городская больница номер три. Кардиологическое отделение.
Вера Сергеевна пришла в воскресенье, с передачей – яблоки, печенье, сок. На вахте спросили: «К кому?» Она назвала фамилию. «Родственница?» Она помедлила. «Да».
Зинаида Павловна лежала в палате на четыре койки, у окна. Маленькая, высохшая, с желтоватой кожей у висков. Говорила тихо, с хрипотцой, после каждой фразы переводила дыхание.
Но глаза – живые. Умные.
– Вы учительница Тимоши? – спросила она, когда Вера Сергеевна представилась.
– Да.
– Как он?
– Держится.
Зинаида Павловна прикрыла глаза.
– Я знала, что кто-нибудь заметит. Надеялась, что позже. Надеялась, что выпишут раньше.
– Когда вас выпишут?
Молчание.
– Громова Зинаида Павловна, – сказала пожилая женщина, – сердечная недостаточность, третья стадия. Если честно – непонятно, когда. И выпишут ли.
Вера Сергеевна сглотнула.
– Вы знали, что он живёт один? Четыре месяца?
– Знала. Валя приглядывает. Хорошая женщина, но сама еле ходит, восемьдесят лет.
– Почему вы не сообщили в органы опеки?
Зинаида Павловна повернула голову, посмотрела прямо.
– А вы бы сообщили? Если бы знали, что его заберут в детдом?
– Есть же родственники…
– Нет. – Голос стал твёрже. – Никого. Оксана – моя единственная дочь. Отец Тимоши – случайный человек, его даже в свидетельстве нет. Братьев-сестёр нет. Никого.
Вера Сергеевна молчала. За окном каркали вороны, в коридоре гремели каталки.
– Я думала, – продолжила Зинаида Павловна, – вот выпишусь, и всё станет как раньше. Месяц думала. Потом два. Теперь уже четыре.
– Что говорят врачи?
– Врачи говорят: надежда есть. Но я-то себя чувствую. Я знаю, когда врут.
Она закашлялась – сухо, долго. Вера Сергеевна налила воды из графина, поднесла к губам.
– Спасибо. – Зинаида Павловна глотнула, откинулась на подушку. – Вы хорошая. Сразу видно.
– Я просто учительница.
– Нет. Вы пришли. Другие не приходят.
Вера Сергеевна подумала о своих двадцати трёх учениках. Сколько из них она навещала дома? Скольких родителей знала по имени, а не по фамилии из журнала?
– Расскажите мне про Тимофея, – попросила она. – Какой он?
И Зинаида Павловна рассказала.
***
Оксана родилась поздно – Зинаиде было уже за сорок. Врачи качали головами, но девочка выросла здоровой, умной, красивой. Выучилась на бухгалтера, работала в хорошей фирме, хотела замуж, хотела детей.
Тимофей случился в двадцать девять. Отец – коллега с корпоратива, один вечер, один раз. Он не знал о ребёнке. Оксана не стала говорить.
– Гордая была, – сказала Зинаида Павловна. – Вся в меня.
Тимофей рос спокойным мальчиком. Не капризничал, не кричал, любил книжки с картинками и конструктор. Оксана работала, Зинаида помогала.
Потом – авария.
Мокрая дорога, ноябрь, фура на встречке. Оксане было тридцать два. Тимофею – три года и четыре месяца.
– Он не помнит её, – сказала Зинаида Павловна. – Совсем. Я показываю фотографии, рассказываю – он слушает, но это для него как сказка. Не мама, а персонаж.
– Он ждёт её?
– Ждёт. Не понимает, что ждёт. Просто – ждёт.
– И вас ждёт.
– Да. – Глаза Зинаиды Павловны заблестели. – Он камушки кладёт. Я знаю. Валя рассказала. Он верит – пока кладёт, я вернусь. Детская магия.
– Что будет, если вы не вернётесь?
Вопрос вырвался сам – жёсткий, страшный. Вера Сергеевна тут же пожалела, но Зинаида Павловна не обиделась.
– Если не вернусь – его заберут в детдом. Ему восемь, он не младенец. Таких усыновляют редко. Будет жить в системе до восемнадцати, потом – комната в общежитии и здравствуй, взрослая жизнь.
Она помолчала.
– Я видела таких детей. Потерянные. Как будто внутри что-то сломано.
Вера Сергеевна подумала о Тимофее – тихом, худом, с камушком в кармане. Он уже сейчас был каким-то потерянным. А если его заберут…
– Я хочу помочь, – сказала она.
– Как?
– Пока не знаю. Но хочу.
***
Она стала приходить.
Каждое воскресенье – в больницу к Зинаиде Павловне. Каждую среду – к Тимофею, после уроков. Помогала с домашним заданием, грела суп на плите, проверяла, есть ли еда в холодильнике. Познакомилась с тётей Валей – дряхлой, полуглухой старушкой, которая и правда приносила кастрюльки с борщом и котлетами.
Однажды осталась допоздна. Тимофей уснул на диване, не дождавшись, пока она уйдёт. Вера Сергеевна накрыла его одеялом, выключила свет, села в кресло.
Квартира была тихой. Тикали часы на стене – старые, с кукушкой, наверное, ещё Оксанины или даже раньше. Пахло лекарствами и чем-то детским – карандашами, пластилином.
Она сидела и думала.
У неё тоже была дочь. Катя. Двадцать четыре года, живёт в Москве, работает в какой-то IT-компании. Звонит раз в месяц, пишет сообщения раз в неделю – «мам, всё норм, занята». Приезжает на Новый год, иногда – на день рождения.
Вера Сергеевна не жаловалась. Дочь взрослая, у дочери своя жизнь. Но комната, где выросла Катя, стояла пустая. Кровать застелена, книги на полках, фотографии на стене. Иногда Вера Сергеевна открывала дверь, стояла на пороге, смотрела.
И уходила.
Кошку не завела – боялась, что некому будет кормить, если что. «Если что» – размытое, непонятное, но всегда где-то рядом.
Одиночество – странная штука. Оно не давит, не болит. Оно просто есть. Как фон. Как гудение холодильника, которое замечаешь только когда он выключается.
Вера Сергеевна смотрела на спящего Тимофея и думала: а ведь он тоже один. Маленький, худой, с камушком в кармане. Ждёт бабушку, которая, может быть, не вернётся.
И она сама – ждёт. Чего? Кого?
Не знала.
***
В феврале Зинаиде Павловне стало хуже.
Вера Сергеевна приехала в воскресенье и не узнала её. Лицо посерело, дыхание стало тяжёлым, хриплым. Говорила с трудом.
– Плохо, – сказала она вместо приветствия.
– Может, другую больницу? Перевод? Я могу узнать…
– Не надо. – Зинаида Павловна подняла руку – слабую, в синяках от капельниц. – Сядь. Поговорим.
Вера Сергеевна села.
– Я умру, – сказала Зинаида Павловна. – Скоро. Может, неделя. Может, две. Врачи не говорят, но я чувствую.
– Не надо так…
– Надо. – Голос окреп. – Надо говорить правду, когда времени мало.
Она помолчала, собираясь с силами.
– Ты хорошая женщина, Вера. За эти недели ты сделала для Тимоши больше, чем кто-либо за пять лет. Он тебе верит. Я вижу.
– Он верит, что вы вернётесь.
– Да. А ты сделай так, чтобы ему было, куда возвращаться.
Вера Сергеевна замерла.
– Что вы имеете в виду?
Зинаида Павловна взяла её руку – пальцы холодные, сухие.
– Забери его. Оформи опеку. Ты справишься.
– Я?..
– Ты. Больше некому.
– Но… – Вера Сергеевна растерялась. – Я не родственница. Я даже не… Я просто учительница.
– Ты – человек, который пришёл. Этого достаточно.
В палате было тихо. Соседки по койкам спали, за окном темнело.
– Не бросай Тимошу, – сказала Зинаида Павловна. – Пообещай мне.
Вера Сергеевна смотрела в её глаза – усталые, мудрые, уходящие.
– Обещаю, – сказала она.
И в тот момент ещё не понимала, что именно пообещала.
***
Зинаида Павловна умерла двадцать шестого февраля.
Вера Сергеевна узнала от врача – позвонили утром, до работы. «Ночью, во сне, без страданий». Стандартные слова, которые врачи говорят родственникам.
Она сидела на кухне, смотрела в окно. За окном – двор, детская площадка, качели скрипят на ветру. Обычное утро обычного четверга.
Потом встала и поехала к Тимофею.
Он открыл дверь – в школьной форме, готовый к урокам. Увидел её лицо и понял. Сразу понял.
– Бабушка? – спросил он.
Вера Сергеевна кивнула.
Он не заплакал. Постоял, глядя в пол. Рука сама потянулась к карману – привычка, ритуал. Нащупала камушек.
– Я больше не буду класть, – сказал он тихо.
– Почему?
– Потому что теперь некого ждать.
Вера Сергеевна присела перед ним, взяла за плечи.
– Тимофей. Послушай меня.
Он поднял глаза.
– Бабушка попросила меня кое о чём. Перед тем, как… Она попросила, чтобы я тебя не бросала.
Молчание.
– Ты согласишься? – спросила Вера Сергеевна. – Жить у меня?
Он смотрел на неё – серьёзно, по-взрослому.
– Вы не моя мама, – сказал он.
– Не твоя.
– И не бабушка.
– Не бабушка.
– А кто?
Вера Сергеевна подумала.
– Человек, который не бросит.
Он молчал долго. Потом кивнул.
***
Следующие недели слились в бесконечную бумажную карусель.
Опека, справки, заявления. Характеристика из школы, справка о доходах, акт обследования жилищных условий. Вера Сергеевна заполняла анкеты, собирала документы, сидела в очередях. Людмила Анатольевна, директор, помогала – подписывала бумаги, давала рекомендации.
– Ты уверена? – спросила она однажды. – Это не котёнка взять. Это ребёнок. Навсегда.
– Уверена.
– Твоя жизнь изменится.
Вера Сергеевна подумала о пустой квартире, о комнате Кати, о вечерах перед телевизором.
– Она уже изменилась, – сказала она.
В конце марта пришло одобрение. Вера Сергеевна стала официальным опекуном Тимофея Громова.
***
Переезд занял один день.
Вещей у Тимофея было мало – одежда в чемодане, учебники в рюкзаке, коробка с игрушками. И ещё – стеклянная банка.
– Что это? – спросила Вера Сергеевна.
– Камушки.
Она заглянула внутрь. Сто двадцать восемь гладких речных камней, размером с ноготь большого пальца.
– Зачем они тебе?
Тимофей помолчал.
– Не знаю. Может, потом пригодятся.
Они ехали на такси через весь город. Тимофей смотрел в окно, прижимая к себе банку. Вера Сергеевна смотрела на него.
Восемь лет. Потерял маму в три года, бабушку – в восемь. Жил один четыре месяца, клал камушки на подоконник, верил в детскую магию. И вот теперь едет в чужую квартиру, к чужой женщине, которая непонятно почему решила его забрать.
Чего он ждёт? Чего боится?
Она не знала.
– Вера Сергеевна, – сказал Тимофей, не отрываясь от окна.
– Да?
– А у вас есть кошка?
– Нет.
– Жалко. Я бы хотел кошку.
Вера Сергеевна улыбнулась.
– Заведём.
***
Квартира встретила их тишиной.
Две комнаты, кухня, прихожая. На стенах – фотографии Кати в разном возрасте: первый класс, выпускной, университет. На полках – книги, статуэтки, пыльный фикус в углу.
Тимофей стоял в прихожей, не решаясь войти.
– Разувайся, – сказала Вера Сергеевна. – Тапочки вон там. Сейчас покажу твою комнату.
Комната Кати. Теперь – комната Тимофея.
Она открыла дверь. Кровать у стены, стол у окна, шкаф с Катиными вещами – придётся разобрать. На подоконнике – горшок с геранью, единственное выжившее растение в доме.
– Нравится? – спросила Вера Сергеевна.
Тимофей вошёл, огляделся. Потрогал стол, посмотрел в окно.
– Тут много книг, – сказал он.
– Это дочкины. Она выросла и уехала. Можешь читать, если хочешь.
– Она вернётся?
Вопрос был простым, детским, но Вера Сергеевна почувствовала укол.
– Приезжает иногда. На праздники.
Тимофей кивнул. Поставил банку с камушками на подоконник, рядом с геранью.
– Здесь будут жить, – сказал он.
– Камушки?
– Да.
– Зачем?
Он посмотрел на неё – серьёзно, как взрослый.
– Чтобы помнить.
Вера Сергеевна не стала спрашивать, что именно. Кивнула, вышла, прикрыла дверь.
***
Первые недели были трудными.
Тимофей почти не разговаривал. Ел мало, спал плохо – Вера Сергеевна слышала, как он ворочается за стенкой, иногда вскрикивает во сне. Утром выходил с тёмными кругами под глазами, молча ел кашу, молча собирал портфель.
В школе стало сложнее. Раньше он был просто тихим – теперь стал невидимым. Сидел у окна, смотрел на улицу, не поднимал руку, не отвечал, когда спрашивали. Одноклассники перестали его замечать.
Вера Сергеевна не давила. Разговаривала, когда он хотел. Молчала, когда он молчал. Готовила ужин, проверяла уроки, укладывала спать.
– Спокойной ночи, Тимофей.
– Спокойной ночи, Вера Сергеевна.
Однажды, уже в апреле, он спросил:
– А можно я буду звать вас просто Верой?
– Можно.
– А можно – тётя Вера?
– Как хочешь.
Он подумал.
– Тётя Вера. Так лучше.
Она улыбнулась. Это был прогресс.
***
В мае Вера Сергеевна повезла его на кладбище.
Две могилы рядом – Оксана и Зинаида. Громовы. Дочь и мать, теперь вместе.
Тимофей стоял, глядя на фотографию бабушки – чёрно-белую, с овальной рамкой.
– Я хочу положить камушек, – сказал он.
– Положи.
Он достал из кармана – всё тот же оттопыренный карман, привычка осталась. Гладкий серый камушек, размером с ноготь.
Положил на край плиты, рядом с цветами.
– Это последний, – сказал он.
– Последний?
– Из тех, что я клал на подоконник. Сто двадцать девятый. Его я не успел положить. Бабушка умерла раньше.
Вера Сергеевна молчала. Ветер шевелил ветви берёзы, где-то пела птица.
– Спасибо, что дождалась, – сказал Тимофей, глядя на фотографию.
Смысл дошёл не сразу. А когда дошёл – горло сжалось.
Он говорил бабушке. Спасибо, что дождалась – пока появится кто-то, кто его заберёт.
***
На обратном пути Тимофей спросил:
– Тётя Вера, а вы не пожалеете?
– О чём?
– Что взяли меня. Вдруг я плохой буду?
Она посмотрела на него – маленького, худого, с серьёзными глазами.
– Ты не будешь плохим, – сказала она.
– Откуда вы знаете?
– Знаю. Плохие люди не кладут камушки.
Он моргнул.
– Камушки – это глупо. Детская магия.
– Нет. Камушки – это вера. Что человек, которого любишь, вернётся. Это не глупо.
Он помолчал.
– Бабушка не вернулась.
– Нет. Но ты не один.
Тимофей смотрел в окно автобуса. За окном – город, дома, люди, деревья в майской зелени.
– Тётя Вера, – сказал он.
– Да?
– А камушки в банке – можно оставить?
– Конечно.
– Они… они как память. Про бабушку. Про маму. Про то, что я ждал.
– Я понимаю.
– Вы правда понимаете?
Вера Сергеевна кивнула.
– У меня тоже есть вещи, которые я храню. Фотографии дочки. Её школьные тетрадки. Даже первый рисунок, который она мне подарила.
– Зачем?
– Чтобы помнить. Что кто-то был. Что кто-то любил.
Тимофей повернулся к ней.
– А вы скучаете? По дочке?
– Скучаю.
– Она далеко?
– Да. В Москве.
– Но она вернётся? На праздники?
Вера Сергеевна улыбнулась.
– Надеюсь.
Тимофей помолчал.
– Тогда вам тоже надо класть камушки, – сказал он серьёзно.
И Вера Сергеевна вдруг рассмеялась – впервые за долгое время, по-настоящему.
***
В июне, перед каникулами, Вера Сергеевна пришла в школу пораньше.
Подоконник у кабинета труда был пуст. Ни одного камушка. Завхоз убрал ещё в марте – «мусор, дети набросали». Она тогда промолчала.
Теперь стояла, смотрела на пустой подоконник. Широкий, выкрашенный белой краской, с засохшей геранью в горшке.
Вспомнила, как увидела камушки впервые. Сколько их было? Пять, шесть? Как удивилась, когда их стало больше. Как пересчитала – сто двадцать семь. Как увидела Тимофея, маленького, худого, с камушком в кармане.
Сто двадцать семь дней ожидания.
Учителя думали – игра. Обычная детская игра, которую проще не замечать. Но она заметила. Пересчитала. Пошла разбираться.
Что было бы, если бы не пересчитала?
Тимофей так и жил бы один, пока не случилось бы что-нибудь страшное. Кто-нибудь заметил бы – соседи, полиция, органы опеки. Его забрали бы в приют. Бабушка умерла бы, не успев никому доверить внука.
А камушки лежали бы на подоконнике, пока завхоз не смёл бы их в ведро.
Вера Сергеевна достала из кармана маленький камушек – гладкий, серый, размером с ноготь. Тимофей дал ей утром, перед выходом из дома.
– Возьмите, тётя Вера. На удачу.
– На какую удачу?
– Не знаю. Просто.
Она положила камушек на подоконник. Один. Рядом с горшком засохшей герани.
Не ожидание. Память.
***
Вечером Вера Сергеевна открыла дверь квартиры и услышала звуки.
Телевизор работал – какой-то мультфильм. На кухне шипела сковорода. Запахло жареной картошкой.
– Тимофей? – позвала она.
– Я тут! – Голос из кухни. – Мы с тётей Ниной готовим!
Вера Сергеевна заглянула. У плиты стояла женщина – не старенькая тётя Валя, а другая, помоложе, из соседнего дома. Они познакомились, когда Вера Сергеевна разбирала вещи Тимофея в старой квартире.
– Надеюсь, вы не против, – сказала она. – Тимоша позвонил, попросил помочь. Он хотел вас порадовать.
– Я сам жарю! – Тимофей помахал лопаткой. – Тётя Нина только следит, чтобы не подгорело!
Вера Сергеевна смотрела на него – раскрасневшегося, с масляным пятном на футболке, с глазами, которые наконец-то блестели.
– Спасибо, – сказала она.
– За что?
– За картошку.
Тимофей улыбнулся.
Они ужинали втроём, потом соседка ушла. Вера Сергеевна мыла посуду, Тимофей вытирал тарелки.
– Тётя Вера, – сказал он.
– Да?
– А мне можно завести кошку?
Губы Веры Сергеевны дрогнули в усмешке.
– Ты же уже спрашивал.
– Но вы сказали – заведём. А мы не завели.
– Потому что сначала надо было устроиться.
– А теперь?
Вера Сергеевна перевела взгляд на него.
– Теперь – можно.
Тимофей просиял.
***
В сентябре, первого числа, Вера Сергеевна вела Тимофея в школу.
Он перешёл в третий класс. Вырос за лето, окреп, загорел – они ездили к морю на две недели, Вера Сергеевна первый раз за много лет взяла отпуск. Плечи больше не торчали под рубашкой, ключицы не выпирали.
И карман – карман был пуст.
– Тётя Вера, – сказал Тимофей по дороге.
– Да?
– Я хочу сказать спасибо.
– За что?
– За всё. За комнату. За кошку. За море.
– Не за что.
– За что. – Он остановился, посмотрел ей в глаза. – Бабушка говорила: если кто-то делает добро – говори спасибо. Даже если неловко. Потому что люди любят, когда их благодарят.
Вера Сергеевна почувствовала, как защипало в глазах.
– Твоя бабушка была умной женщиной.
– Да. Была.
Они молча дошли до школы. У ворот Тимофей вдруг обернулся.
– Тётя Вера.
– Да?
– Вы больше не одна, правда?
Она кивнула.
– Правда.
– И я не один.
– И ты не один.
Он улыбнулся – широко, по-детски, как не улыбался с тех пор, как она его увидела. Потом побежал к школьным дверям, махнув на прощание рукой.
Вера Сергеевна стояла и смотрела ему вслед.
Сто двадцать семь камушков на подоконнике. Сто двадцать семь дней ожидания. Она тогда подумала: игра. Все думали – игра.
Пока не пересчитали.
Она развернулась и пошла к школе. Рабочий день начинался. Двадцать три ученика ждали – новые лица, новые имена, новые истории.
Может быть, у кого-то из них тоже есть камушки.
Может быть, нужно только пересчитать.