За соседкой бабой Любой Диана присматривала из-за квартиры. Напрямую соседка не говорила, но намекала, что квартиру оставит ей. А Диане очень нужна была квартира – она жила с запойным отцом и братом, его женой и с двумя её детьми. Когда брат женился, Диане пришлось съехать в комнату к отцу, чтобы освободить им место.
-Добрая ты душа! – говорила баба Люба. – Брата твоего нужно взашей гнать! Такой огромный бульдозер, а сидит у тебя на шее!
С работой брату вечно не везло: то обманут его, то уволят, то подставят. Диана оформляла на себя кредиты, он платил их через раз, остальное вносила сама Диана.
-Баб Люб, мне несложно, у него семья, а я одна, – оправдывалась Диана.
-Так и будешь одна! Послушай мудрого человека: хватит о других думать, подумай о себе! Добрая ты слишком, Диана.
От этих слов бабы Любы было даже неудобно. Диана её не любила: старуха была склочной, вечно всем недовольной, злой. И Диана дохаживала её только из-за квартиры. Мысленно она мечтала, какие обои поклеит в спальне и какие шторы купит на кухню – вот тогда у неё начнётся абсолютно новая жизнь, без вечно пьющего отца и брата с его новоиспечённым семейством, которого Диана однажды пообещала матери не бросать – вот не бросала.
У бабы Любы была родная дочь, и все говорили Диане, чтобы она не раскатывала губу. Или чтобы настаивала на оформлении дарственной, но заводить о таком разговор было неловко, хотя старуха сама говорила, что Диана ухаживает за ней лучше, чем родная дочь.
-Она мне уже десять лет не звонила, – жаловалась баба Люба. – Я же её в сорок четыре года родила, намучилась – почки отказали, слепой чуть не осталась. А сколько я сил в неё вложила, чтобы она образование получила! Всё равно как была глупой, так и осталась, вся в отца своего пошла – царствие ему небесное!
-Так, может, вам ей позвонить? – осторожно предлагала Диана.
-Да что ты! Она меня знать не хочет! Нет, детка – я лучше на тебя завещание напишу.
Диана нашла хорошего нотариуса, и дело сдвинулась: пришлось побегать, получить справку, что баба Люба в своём уме, но в итоге все оформили как надо.
И после этого началось. Будто щёлкнул невидимый переключатель. Внешне всё оставалось по-прежнему: Диана по-прежнему приходила три раза в неделю – прибиралась, покупала продукты, готовила еду, сопровождала старуху в поликлинику. Но атмосфера изменилась. Теперь Диана чувствовала себя не просто помощницей, а заложницей, пойманной в капкан собственных надежд. Баба Люба и до этого была капризной, а сейчас так и вовсе стала невыносимой: суп должен быть не горячим, а тёплым, но ни в коем случае не холодным, купленные яблоки оказывались либо слишком кислыми, либо слишком мягкими.
-Диана, детка, ты же умная девочка, – вздыхала старуха, отодвигая тарелку с борщом. – Ну я же говорила – тёплый! А он холодный совсем как из холодильника. Ты вообще его грела?
Диана молча уносила тарелку, чтобы разогреть, хотя прекрасно знала, что после разогрева последует новая придирка. Она стискивала зубы и мысленно повторяла, как мантру: «Квартира. Спальня с видом на парк. Шторы в горошек. Новая жизнь».
Но скоро придирки переросли в нечто большее.
-Знаешь, Дианочка, мне сегодня ночью плохо было, – как-то утром жалобно сказала баба Люба. – Сердце пошаливает. Боюсь одной оставаться. Может, переночуешь? На диванчике в зале.
Диана замялась. У неё был важный отчёт на работе, который нужно было доделать вечером. Да и отец, если он сегодня будет трезвым, мог устроить скандал из-за её отсутствия.
-Баб Люб, у меня работа…
-А-а, работа, – старуха обиженно поджала беззубый рот. – Понятно. Ну, ладно, я дверь закрывать не буду – если что, скорую вызывайте…
-Я обязательно вечером зайду к вам и проверю, как вы. И телефон всегда под рукой, вы позвоните.
-Телефон! – фыркнула Баба Люба. – Я в темноте кнопок не найду. Глаза-то уже не те. Нет, раз дела важнее, иди, конечно…
Диана переночевала на скрипучем диване, укрывшись колючим пледом. Отчёт был не сделан, наутро она получила выговор от отца. А баба Люба была бодрой и довольной.
-Вот видишь, я же жива! И ты отдохнула от своего семейства. Обоюдная польза.
Следующим этапом стали «проверки на преданность». Теперь Диана должна была приходить не три, а пять раз в неделю. А в выходные – обязательно с утра, чтобы «составить старухе компанию». Покупки, уборка, готовка, чтение вслух газет с мелким шрифтом – Диана выматывалась так, что на собственную жизнь, на редкие встречи с друзьями, у неё не оставалось ни сил, ни времени.
Однажды, когда Диана сломя голову мчалась с работы и опоздала на полчаса, дверь ей открыла бледная, дрожащая баба Люба.
-Я думала, ты не придёшь, – проговорила она трагическим шёпотом. – Думала, бросила ты меня, как все. Сидела и плакала.
Диану охватило жгучее чувство вины, смешанное с отвращением. Она понимала, что это спектакль, но не могла ничего сделать – слишком много было поставлено на кон.
-Простите, пробка была, – пробормотала она.
-Ничего, ничего, главное, что пришла, – старуха утёрла несуществующие слёзы и вдруг оживилась. – Ой, а я тебе пирог испекла! Настоящий, с капустой. Только тесто почему-то не поднялось, тяжёлый получился. Ты попробуй, детка, я же старалась.
Пирог напоминал солёный кирпич. Диана, давясь, ела его под восторженным взглядом «благодетельницы».
-Вкусно? Я знаю, что вкусно! Ты единственная, кто меня ценит.
«Скорее бы уже всё кончилось», – подумала Диана, когда уходила.
Дома её ждал отец. Он был трезв, что было хуже пьяного состояния, потому что в трезвости он был полон ядовитой агрессии.
-Где пропадала? У своей благодетельницы? – прошипел он, блокируя ей путь в ванную. – Продала душу за чужую конуру! Мать бы твоя от стыда сгорела, глядя на тебя.
Это было слишком, больнее, чем все уколы бабы Любы. Диана, не отвечая, оттолкнула его и закрылась в ванной. Она села на крышку унитаза, зажала ладонями уши и закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти тот самый образ: солнечная комната, лёгкие шторы, танцующие в луче света пылинки. Тишина. Абсолютная, ничем не нарушаемая тишина.
Но вместо этого в ушах стоял скрипучий, приставучий голос: «Дианочка, детка, а сделай то… Дианочка, а принеси сё… Ты ведь у меня добрая. Добрая ты слишком».
«Перетерплю, – отчаянно думала она. – Всё это временно. Она старая, ей осталось недолго. Перетерплю – и будет новая жизнь».
Но в глубине души уже зарождалось сомнение: а что, если эта «новая жизнь» уже никогда не наступит? Что, если баба Люба, с её цепкой хваткой и жаждой власти, переживёт её собственное терпение? И Диана навсегда останется рабыней призрачной надежды, замурованной в стенах чужой, враждебной квартиры?
***
Диана нашла её утром на следующий день. Хорошо, что был выходной, а у Дианы были запасные ключи. Баба Люба лежала на кухне, у плиты, с чайником в руке. Выражение лица было не страдальческое, а скорее удивлённое, даже обиженное. Казалось, она собиралась сделать чай и вдруг получила ответ на вопрос, который не успела задать.
Первой реакцией был не ужас, не жалость, а оглушительная, всепоглощающая тишина в голове. Тишина, которую она так долго ждала. А потом нахлынуло другое – липкое, леденящее чувство вины. Потому что буквально вчера, уходя отсюда с тяжестью в ногах и головной болью, Диана подумала: «Скорее бы уже всё кончилось». И теперь казалось, что это она, своей мыслью, щёлкнула выключателем.
Дочь приехала на третий день. Её звали Маргарита. Высокая, худая женщина лет сорока с небольшим, с невероятно прямой спиной и глазами, в которых не было ни капли горя. Была только настороженность и усталость, как у солдата, вернувшегося на поле боя после долгого перемирия.
Она осмотрела квартиру беглым, оценивающим взглядом, почти не глядя на Диану. Потом села на тот самый скрипучий диван и сказала ровным, без интонации голосом:
-Спасибо, что были с ней. Мама писала, что нашла себе «новую дочь».
Диана, приготовившаяся к скандалу и обвинениям в корысти, растерялась.
-Она часто вас вспоминала, – неуверенно начала она, повторяя заезженную пластинку утешений.
Маргарита усмехнулась. Сухо, беззвучно.
-Вспоминала? Наверное, рассказывала, какая я неблагодарная, и как страдала, рожая меня в сорок четыре? Что, почки отказали?
Диана кивнула, не зная, что сказать.
-Она никогда меня не любила, – продолжила Маргарита, глядя куда-то в пространство за спиной Дианы. – Говорила, что не хотела рожать. А когда я родилась – такая слабая, синюшная – она месяц не давала мне имя. Ждала, что я умру. Так и называла – «девочка». Потом, конечно, пришлось записать. Но дома я так и осталась «девочкой». До самого моего отъезда.
Она говорила спокойно, как будто пересказывая сюжет чужой книги. Но в этой отстранённости была такая бездонная боль, что у Дианы перехватило дыхание. Вдруг её собственные проблемы – вечно пьяный отец, брат-нахлебник, эта тягостная опека – показались мелкими, решаемыми неурядицами.
-Я сбежала в шестнадцать, – продолжила Маргарита. – Училась, работала, выживала. Думала, если я буду хорошей, умной, успешной – она полюбит меня. Хотя бы назовёт по имени. Не полюбила. И никто не полюбил. Кто может полюбить тебя, если родная мать не смогла? Семьи не сложилось. Так и живу всю жизнь никому не нужная.
Она замолчала. В квартире повисла тишина. И в этой тишине Диана увидела не просто наследницу, приехавшую за квартирой. Она увидела ещё одну жертву бабы Любы. Жертву, пострадавшую гораздо раньше и гораздо страшнее. Та, как и Диана, вынуждена была ходить по кругу, пытаясь заслужить то, что другим даётся просто по праву рождения. И проиграла.
Мысль о завещании, о своей выстраданной квартире вдруг показалась чудовищной, грязной. Это была бы не победа. Это было бы продолжение игры старухи, её последний, самый изощрённый укол: столкнуть двух несчастных женщин, заставив их драться за кость, которую она бросила с того света. Диана получит стены, окна, потолок. Но вместе с ними – призрак этой кухни, где она ела кирпичный пирог, и этого дивана, где не спала ночами. И призрак Маргариты, которая где-то там, в чужом городе, будет знать, что последнее, что сделала её мать – предпочло ей чужую девушку.
Решение пришло мгновенно, с ослепительной ясностью.
-Она ждала вас, – тихо, но чётко сказала Диана. – В последнее время часто говорила: «Вот вернётся моя Рита, будем с ней вместе жить». Она оставила вам квартиру. Говорила, это единственное, что она может для вас сделать. Чтобы вы её простили.
Маргарита медленно подняла на неё глаза. В её взгляде не было веры. Была лишь бездонная усталость.
-Она никогда меня не любила.
-Любила. Здесь каждый уголок пропитан её любовью к вам. Вы обязательно это почувствуете.
Дома Диана достала из папки завещание. Его вес в руках казался невероятным – вес всех её надежд, всех унижений, всей будущей свободной жизни. Она не читала его. Просто взяла спички, подошла к газовой плите, чиркнула.
Бумага вспыхнула ярко и быстро, свернулась чёрным пеплом. Диана подержала её над раковиной, пока огонь не стал жечь пальцы, потом смыла пепел струёй воды, а вместе с ним и свою надежду на новую жизнь.
Диана с головой погрузилась в работу, пытаясь рассчитаться с кредитами. Дома всё было по-старому: отец пил, брат просил денег «до зарплаты», дети его жёны шумно бегали по тесной «двушке», от которой теперь не было спасительного побега.
Однажды в субботу, отстояв длинную очередь в банке, чтобы заплатить за квартиру, Диана решила купить себе кофе из автомата. И именно в этот момент, с бумажным стаканчиком в руках, она столкнулась с мужчиной.
-Ой, простите! – воскликнул мужчина, поправляя очки.
Диана взглянула на него и замерла. Это был тот самый нотариус, который оформлял завещание.
Он тоже её узнал. В его глазах мелькнуло узнавание, а затем – неловкость, будто он наступил кому-то на ногу в переполненном транспорте.
-Диана, правильно? – спросил он, стараясь быть вежливым. – Как ваши дела? Как здоровье вашей подопечной?
Диана сделала глоток слишком горячего кофе, чтобы выиграть секунду. Горьковатая жидкость обожгла язык.
-Баба Люба умерла. Месяц назад.
Нотариус – она вспомнила, что его звали Иван Сергеевич – кивнул, лицо его приняло профессионально-соболезнующее выражение.
-Приношу соболезнования. Хотя понимаю, для вас это, наверное, и… облегчение в какой-то мере. Тяжёлая была старушка, если честно.
Он говорил осторожно, но в его тоне сквозило что-то знакомое. То же самое, что она ловила во взглядах некоторых соседей: намёк на её корысть, на некую «удачную сделку». И вдруг, видимо, решив, что тема закрыта и теперь можно говорить откровеннее, он добавил с лёгкой, мужской, чуть завистливой усмешкой:
-Ну что ж… Поздравляю. Честно говоря, я вот тоже иногда думаю: эх, найти бы такую одинокую бабульку, поухаживать, квартиру получить. Грех, конечно, но жить-то всем хочется хорошо. А не умею я так. Слишком честный, видно. Не дано.
Он говорил это почти дружески, как признание «своему в доску». Но каждое его слово вонзалось в Диану, как игла. Он видел в ней лишь удачливого манипулятора, свою более успешную в тёмных делах версию. И эта картина, наложившись на её собственное, свежее чувство опустошённой праведности, вызвала в ней странную реакцию. Не гнев, а острое желание разрушить эту иллюзию. Не для того, чтобы оправдаться перед ним, а чтобы окончательно утвердить новую правду о себе самой – впервые проговорив её вслух.
-Иван Сергеевич, – перебила она его тихо, но так, что он сразу замолчал. – Вы ошибаетесь. Квартиру я не получила.
Он смотрел вопросительно и ждал.
-Я сожгла то завещание, что мы с вами оформляли. И сказала её дочери, что мать оставила квартиру ей. Она теперь владелица.
В глазах нотариуса замелькало недоумение, недоверие, а затем медленное, тяжёлое осознание.
-Вы что? – выдавил он. – Зачем? Вы столько времени, сил…
-Я думала, что делаю это для квартиры, – сказала Диана, и её голос, наконец, обрёл твёрдость. Она говорила не ему, а себе. – А оказалось, я делала это, чтобы не чувствовать себя одинокой.
Она замолчала, переводя дух. Иван Сергеевич стоял, опустив глаза в свой недопитый кофе. Краска стыда медленно заливала его шею и щёки.
-Я отдала квартиру её дочери, потому что та женщина никогда в жизни не имела ничего своего. Даже имени.
Нотариус долго молчал. Потом снял очки, устало протёр переносицу.
-Диана… – начал он, и голос его звучал сдавленно. – Простите меня. Глупо вышло. Я видел столько подлых историй с наследствами, столько жадности, что перестал видеть что-то другое. И позавидовал, честно говоря.
Диана пожала плечами.
-Ладно, проехали. Мне пора.
Она сделала шаг, чтобы обойти его, но он мягко остановил её, коснувшись руки.
-Диана. Ещё раз – простите за мои глупые слова. И спасибо. Вы сегодня дали мне важный урок. Честности… Нет, не так. Достоинства. Спасибо!
Она кивнула, коротко улыбнулась и пошла прочь. Кофе в стаканчике остыл, но пить его больше не хотелось. На душе было странно. Не легче и не тяжелее. Просто иначе.
Диана вышла на улицу. Был промозглый осенний день, слякоть под ногами, серое небо. Она засунула руки в карманы и пошла. Не к светлому будущему в своей квартире, а в свою старую, неудобную жизнь. Но теперь она шла в неё с прямой спиной. Потому что спасение, как оказалось, заключалось не в том, чтобы что-то получить, а в том, чтобы суметь что-то отдать. И остаться при этом собой.
Вечер застал Диану за составлением безрадостного бюджета на следующий месяц. Кредиты, коммуналка, продукты – цифры сходились в тугой, безвыходный узел. На столе замигал экран телефона. Незнакомый номер. Диана машинально смахнула уведомление, ожидая очередного звонка от коллекторов или назойливого предложения о новом кредите. Но вместо звонка пришло сообщение.
«Диана, добрый вечер. Это Иван Сергеевич, мы говорили сегодня. Осмелюсь предположить, что после таких событий вам не помешает спокойный ужин в хорошем месте. Если у вас нет других планов, буду рад видеть вас сегодня в восемь в ресторане «Бельведер». Не сочтите за наглость. Просто хочу сгладить впечатление от нашего утреннего разговора. Иван».
Диана перечитала сообщение трижды. Свидание? С нотариусом? Мысль казалась абсурдной.
Её раздумья прервал голос брата.
Сергей стоял на пороге, мятый, с потухшим взглядом.
-Диан, выручай. Оленька к маме уехала, у них там с бабушкой плохо. А мне срочно нужно встретиться по поводу работы. Вариант – огонь, проект серьёзный. Не могу пропустить. Посидишь с девчонками? Часа на три. И если несложно, тысяч пять до завтра? Аванс дадут – сразу отдам.
Он говорил быстро, не глядя в глаза. Диана знала этот «проект». Скорее всего, это была встреча с какими-то сомнительными «партнёрами» в баре, после которой он возвращался ещё более подавленным и без денег. Или ещё хуже – вульгарная блондинка, с которой он потратит эти деньги, пока жена в отъезде.
Раньше она сказала бы: «Ладно, присмотрю. Денег переведу, но только точно верни». Отдала бы последние пять тысяч, оставив себе на проезд и на хлеб. Потому что «надо помогать», потому что «семья», потому что обещала матери. Потому что так было всегда.
Но сегодня было не «всегда». Сегодня было «после». Прямо сейчас, в её телефоне лежало приглашение в другую жизнь. Негарантированная, странная, возможно, неловкая – но её собственная. Не как сестры-няньки-кредитора, а как женщины. Дианы.
-Нет, – сказала она тихо, но так, что брат от неожиданности замолчал на полуслове.
-Чего «нет»? – не понял он.
-Не посижу. И денег не дам. У меня сегодня свои планы.
Сергей остолбенел. Он привык к её покорности, к её вечному «да».
-Какие ещё планы? Диан, у меня дети! Работа!
-А у меня – жизнь, – отрезала Диана, и её голос зазвучал твёрже. – Твои дети – это твоя и Олина ответственность. А твоя «работа»… Серёж, я уже не верю. Я не дам тебе денег, чтобы ты снова их пропил или потерял. Я сама в долгах по уши из-за тебя.
-Мы же семья! Мама бы…
-Мама хотела, чтобы мы друг другу помогали, а не чтобы ты сидел у меня на шее, а я вечно вытаскивала тебя из ям! – голос её дрогнул, но она не сбилась. – Хватит. Всё. Решай свои проблемы сам. Я сегодня не могу.
Она увидела в его глазах сначала шок, потом злость, растерянность и, наконец, ту самую беспомощность, которую он так мастерски эксплуатировал. Но в этот раз она не поддалась.
-Ну и ладно! – буркнул он, резко развернувшись. – Сам как-нибудь. Эгоистка.
Диана на секунду дрогнула – жалко было девчонок, они не виноваты. Но если уступить сейчас – всё вернётся на круги своя. Навсегда. Сердце колотилось, в горле стоял ком. Она только что нарушила главный закон своего существования – закон самопожертвования. И мир не рухнул. Стены не развалились.
Из соседней комнаты послышался хриплый кашель отца, затем звук упавшей бутылки. Он был в своём обычном состоянии. Диана не стала заходить. Не стала убирать, укладывать, отпаивать чаем. Она прошла мимо его двери в свою комнату, открыла шкаф. Там висело зелёное платье, купленное несколько лет назад на распродаже. Она его почти не носила – некуда было. Диана надела его. Нашла почти закончившуюся помаду. Посмотрела в зеркало. Перед ней была не уставшая сиделка, не вечно озабоченная кредитами сестра, не замученная дочь. Перед ней была просто женщина. С усталыми, но живыми глазами.
Она вышла из квартиры, не сказав ни слова отцу. Спустилась по лестнице, вышла на улицу, где уже зажглись фонари. И пошла. Не на автобусную остановку, она поймала такси – неслыханная роскошь! – и сказала адрес ресторана.
Сидя в тёплой машине, смотря на мелькающие огни города, Диана не знала, что ждёт её вечером. Возможно, это будет неловко. Возможно, нотариус просто пожалел её и хочет формально загладить вину. Возможно, ничего из этого не выйдет. Но это уже не имело значения.
Важно было то, что она выбрала. Сама. Не из-за обещаний, не из-за долга, не из-за квартиры. А потому что захотела. Впервые за долгие годы она поступила не как «добрая душа», а как человек, у которого есть своя жизнь. И она шла ей навстречу. Шаг за шагом. Прямо сейчас.