В четверг на планёрке её не спросили.
Не забыли. Просто — не спросили. Взгляд Игоря скользнул мимо, задержался на Полине с её ноутбуком, вернулся к экрану. Марина сидела со своим блокнотом, в котором уже было записано семь пунктов, и блокнот оказался не нужен. Она дописала восьмой — «молоко, хлеб» — и закрыла.
Двадцать лет она входила в этот кабинет как человек, без которого решение не принимается. Не потому что должность. Потому что так сложилось — Игорь ещё стажёром приходил к ней уточнять, можно ли так, а она объясняла, почему нельзя, и показывала, как можно. Это было давно. Это было до того, как он стал директором. До того как она поняла, что «директор» — это не тот, кто лучше знает, а тот, кто подписывает.
Полина говорила быстро, уверенно, с той интонацией, которая появляется у людей, не заставших мир без презентаций. Слайды менялись. Марина смотрела на цифры — цифры были правильные. Она сама их когда-то объясняла. Только теперь они назывались иначе: не «отчёт», а «дашборд». Не «предложение», а «питч». Слова изменились, а суть осталась. Но суть теперь излагал кто-то другой.
После планёрки Игорь задержал её в коридоре. Положил руку на плечо — жест, который раньше означал благодарность, а теперь означал переход к неприятному.
— Мы вводим новую структуру, — сказал он. — Ты же понимаешь.
Она понимала. Она понимала с той минуты, когда увидела приказ о реструктуризации и не нашла в нём своей фамилии в разделе «ключевые позиции».
— Тебе нужно будет пройти переаттестацию. Формальность. Просто чтобы всё было по процедуре.
Формальность.
Она шла к себе по коридору, который знала двадцать лет, мимо дверей, за которыми сидели люди, которых она когда-то учила, мимо кулера, мимо окна, из которого видно было то же самое здание напротив, что и двадцать лет назад.
Формальность — это когда результат известен заранее.
Дома она достала из морозилки курицу и поставила размораживаться. Обычное действие. Правильное. Муж придёт, будет ужин, можно будет не говорить. Или сказать: «На работе реструктуризация». И он кивнёт, потому что ему пятьдесят три и он тоже знает, что это значит.
Она не сказала.
Она нарезала лук и думала о том, что Полина не виновата. Полина просто оказалась в нужном месте в нужное время. Как когда-то она сама.
Через неделю — переаттестация.
Вопросы задавала комиссия из трёх человек. Двоих она знала: Веру из HR и Костю из юридического. Третьим был консультант — молодой, в хорошем пиджаке, с планшетом.
Консультант спрашивал про agile. Про scrum. Про цифровую трансформацию. Марина отвечала, что работала по этим принципам до того, как они получили названия. Консультант записывал. Вера смотрела в стол.
Результаты объявили через три дня.
«Рекомендовано пройти дополнительное обучение».
Это был не отказ. Это было хуже. Это было «мы не можем тебя уволить, но можем сделать так, чтобы ты ушла сама».
Игорь позвонил вечером, когда она уже была дома.
— Ты же понимаешь, это не моё решение.
Она понимала. Она понимала, что он мог бы его изменить. И понимала, что не изменит.
— Тебе предложат другую позицию. Менее... ответственную. С соответствующей коррекцией.
Коррекция — это минус тридцать процентов. Она не стала спрашивать.
На кухне муж чистил картошку. Марина смотрела на его руки — большие, спокойные, уверенные в каждом движении. Много лет он делает это одинаково. Много лет одно и то же движение ножом, одна и та же толщина кожуры.
— Меня понизят, — сказала она.
Он не остановился. Только поднял глаза.
— Давно ожидалось.
Она хотела спросить: «Ожидалось кем?» — но вместо этого открыла холодильник и достала масло.
Ночью она лежала без сна и думала о том, что через полгода ей исполнится пятьдесят один. Что кредит за квартиру дочери выплачен наполовину. Что резюме она не обновляла восемь лет. Что слово «резюме» теперь, наверное, тоже называется иначе.
За окном горел фонарь — тот же фонарь, что горел, когда она впервые переступила порог этого дома. Молодая, уверенная, с договором на ипотеку и контрактом на позицию, которой больше не существует.
На следующий день Полина подошла к ней в столовой.
— Марина Сергеевна, можно вас спросить?
Впервые за три года — обращение по имени-отчеству. Раньше было «Марина». Раньше было «ты». Значит, уже знает. Значит, уже дистанция.
— Конечно.
— Мне поручили отчёт по регионам. Я нашла ваши старые таблицы, но не понимаю логику расчёта. Можете объяснить?
Марина объясняла двадцать минут. Показывала формулы, которые сама когда-то выводила. Рассказывала, почему именно так, а не иначе. Полина кивала, записывала, задавала умные вопросы.
А потом сказала:
— Спасибо. Я перенесу это в новую систему. Там удобнее.
И ушла.
Марина осталась с подносом, на котором остывал борщ. Новая система. Удобнее. Её двадцать лет работы — это теперь «старые таблицы», которые нужно «перенести».
Она посмотрела на борщ. На свёклу, которая растеклась красным пятном по тарелке. Подумала, что могла бы встать и уйти. Прямо сейчас. Написать заявление и уйти.
Вместо этого взяла ложку.
В субботу дочь приехала на обед. Сидели втроём, ели курицу, которую Марина приготовила по рецепту из интернета — с лимоном и розмарином, как в ресторане.
— Мам, ты какая-то другая.
— Какая — другая?
— Не знаю. Тихая.
Муж посмотрел на Марину. Марина посмотрела в тарелку.
— Устала просто.
Дочь кивнула и переключилась на историю про коллегу, которая уходит в декрет. Марина слушала, не слыша. Она думала о том, что дочери тридцать, и она тоже когда-нибудь будет сидеть на этом стуле, и какая-то молодая Полина будет объяснять ей, как «перенести» её работу в «новую систему».
Или не будет. Может быть, к тому времени системы станут такими, что переносить будет нечего.
В понедельник она впервые пришла на работу около девяти.
Раньше — всегда к восьми. Раньше — это было важно. Теперь опоздание на сорок минут никто не заметил. Или заметили и не сказали, потому что какая разница.
На столе лежала служебная записка. Её приглашали на собеседование — внутреннее, на новую позицию. «Специалист по методологической поддержке». Она открыла описание вакансии: составление инструкций, ответы на вопросы сотрудников, поддержка процессов.
Поддержка.
Не управление. Не экспертиза. Не решения.
Поддержка.
Собеседование проводила Вера из HR. Та самая, которая восемь лет назад пришла на работу по рекомендации Марины. Та самая, которую Марина учила заполнять табели.
— Вы понимаете, — сказала Вера, — что уровень компенсации будет соответствовать грейду позиции?
— Понимаю.
— И что это подразумевает пересмотр социального пакета?
— Понимаю.
— У вас есть вопросы?
Марина хотела спросить: «А ты понимаешь, Вера, что это я тебя сюда привела?» Но вместо этого сказала:
— Когда выходить?
Вечером она стояла у окна и смотрела на двор. Детская площадка, которую построили три года назад. Машины, припаркованные вдоль бордюра. Соседка с собакой.
Муж подошёл, встал рядом.
— Ты приняла?
— А что ещё.
Он помолчал.
— Можно было не принимать.
— И что тогда?
Он не ответил. Просто стоял рядом, и она подумала, что вот так, наверное, выглядит поддержка. Не слова. Не советы. Просто — рядом.
Почему-то стало хуже.
В среду позвонила подруга — та, с которой не виделись полгода.
— Маринка, как дела?
— Нормально. Работаю.
— А я слышала, у вас там реструктуризация?
Марина не спросила, откуда слышала. В этом городе все всё знают. Или думают, что знают.
— Да, немного перестроились.
— Ну и как тебе?
— Нормально.
Пауза. Подруга ждала подробностей. Марина не дала.
— Ладно, давай увидимся как-нибудь?
— Давай.
Обе знали, что не увидятся.
На новой позиции всё оказалось проще, чем она думала. Инструкции писались легко. Вопросы приходили одинаковые. Ответы были готовы двадцать лет назад — нужно было только достать из головы и переложить в письмо.
Но каждый раз, когда она видела, как кто-то делает работу, которую она делала раньше, — внутри что-то сжималось. Не обида. Не злость. Что-то похожее на эхо. На звук, который был громким, а стал еле слышным.
Через месяц на общем собрании объявили о новом проекте. Большой, сложный, требующий координации между отделами.
— Руководителем проекта назначается Полина Андреевна, — сказал Игорь.
Аплодисменты. Полина встала, кивнула, улыбнулась.
Марина сидела в третьем ряду и хлопала вместе со всеми. Её руки двигались сами, независимо от того, что происходило внутри.
После собрания Полина догнала её в коридоре.
— Марина Сергеевна, я хотела вас попросить... Вы не могли бы войти в рабочую группу? Как эксперт. Мне важно ваше мнение.
Важно ваше мнение.
Марина смотрела на неё — молодую, уверенную, с той же интонацией, с которой она сама двадцать лет назад говорила с теми, кто был старше.
— Конечно, — сказала она. — Я подключусь.
И пошла по коридору, мимо дверей, мимо кулера, мимо окна с видом на то же здание напротив.
Её мнение.
Важно.
Как приправа. Как гарнир. Как то, что можно убрать, и блюдо останется блюдом.
Дома она впервые за месяц открыла шкаф со старыми вещами. Там лежала папка с грамотами. «За вклад в развитие». «За профессионализм». «За преданность компании».
Преданность.
Она держала грамоту — пожелтевшую, с подписью человека, которого уже нет в живых, — и думала о том, что слово «преданность» имеет два значения. И оба сейчас оказались правдой.
Телефон зазвонил около десяти.
Номер незнакомый. Марина сняла трубку.
— Марина Сергеевна? Это Анна, из агентства по подбору персонала. Мне порекомендовали вас как эксперта в вашей области. У нас есть клиент, который ищет консультанта. Не на полную занятость, но на интересных условиях. Вам было бы это интересно?
Марина молчала.
— Вы меня слышите?
— Слышу. Кто порекомендовал?
— К сожалению, не могу раскрыть.
Она посмотрела в окно. Тот же двор. Та же детская площадка. Та же соседка, только без собаки.
— Мне нужно подумать.
— Конечно. Я перезвоню через неделю?
— Хорошо.
Она положила трубку и долго сидела, глядя на экран, который уже погас.
Утром, по дороге на работу, она увидела Игоря. Он выходил из кофейни с двумя стаканами — для себя и, наверное, для жены.
— Марина! Доброе утро!
— Доброе.
Они постояли несколько секунд. Он — с кофе, она — с сумкой, в которой лежал термос, потому что кофе из кофейни теперь — лишняя трата.
— Как тебе на новом месте?
— Справляюсь.
— Полина тебя очень хвалит.
Марина кивнула. Интересно, подумала она, знает ли он, что звонила Анна из агентства. И если знает — что это значит. Отпускает? Или проверяет?
— Мне пора.
— Да, да. Удачного дня.
Она пошла дальше, и спина её знала, что он смотрит вслед. Или не смотрит. Она уже не была уверена, что умеет это чувствовать.
На рабочей группе по проекту она сидела в конце стола. Слушала. Иногда вставляла комментарий — короткий, точный, по существу. Полина кивала и говорила: «Да, Марина Сергеевна, спасибо, учтём».
Учтём.
Это слово раньше означало «сделаем как вы сказали». Теперь оно означало «внесём в протокол и забудем».
После совещания ей написал Костя из юридического. Тот самый, из комиссии по аттестации.
«Марина, есть минута? Хочу посоветоваться неофициально».
Она спустилась к нему. Костя закрыл дверь.
— Ты знаешь, что тебя хотели сократить? Не перевести. Сократить. Я видел первоначальную версию приказа.
Марина молчала.
— Полина попросила этого не делать. Она сказала Игорю, что ты нужна. Что без тебя она не справится с регионами.
Пауза.
— Я думал, тебе важно знать.
Марина вышла из кабинета и пошла по коридору. Мимо дверей. Мимо кулера. Мимо окна.
Полина. Та самая Полина, которая забрала её место. Та самая Полина, которая переносит её таблицы в «новую систему». Та самая Полина, которой она объясняла формулы двадцать минут в столовой. Она попросила её не сокращать.
Нужна. Без меня не справится.
Вечером Марина снова стояла у окна. Муж читал книгу — бумажную, потому что «с экрана глаза устают».
— Мне звонили из агентства. Предлагают работу консультантом.
— Ты согласилась?
— Ещё нет.
Он отложил книгу.
— А чего ждёшь?
Она не знала, чего ждёт. Может быть — знака. Может быть — разрешения. Может быть — понимания, что значит этот звонок: что её ценят или что её уже списали.
— Не знаю.
Он кивнул и вернулся к книге.
Прошёл ещё месяц.
Анна из агентства перезвонила — Марина попросила ещё неделю. Потом ещё. На третий раз Анна сказала, что клиент нашёл другого кандидата.
— Но я внесу вас в базу. Если появится что-то подходящее — свяжусь.
— Хорошо.
Она положила трубку и подумала, что упустила что-то важное. Может быть, момент был неправильный. Или правильный, но она его не узнала.
Так получилось.
В пятницу Полина зашла к ней в кабинет. Маленький, без окна, в конце коридора.
— Марина Сергеевна, у меня вопрос. Личный.
— Слушаю.
— Как вы это делаете?
— Что именно?
— Как вы... принимаете? То, что происходит. Вы же понимаете, что я... что так получилось не потому, что я хотела вашу должность. Просто так сложилось. И мне иногда кажется, что вы меня ненавидите. А иногда — что нет. И я не знаю, как себя вести.
Марина смотрела на неё. На её глаза — тёмные, беспокойные, слишком молодые для этого разговора.
— Я не ненавижу тебя, Полина.
— Тогда почему вы так смотрите?
— Как?
— Будто вы знаете что-то, чего я не знаю.
Марина помолчала. Полина ждала продолжения. Его не было.
— Ладно. Спасибо. Извините, что отняла время.
Она вышла.
Марина осталась одна. В кабинете без окна. С блокнотом, в котором было записано семь пунктов — пять рабочих, один про молоко, один про вызвать сантехника. Она перевернула страницу. Чистая. Белая. Готовая к записям.
Ничего не написала.