— Мы приедем к вам на месяц всей семьей, у вас же трешка, места всем хватит! — Я выставила за дверь родню с пятью баулами и заблокировала их номера.
В прихожей пахло мокрыми куртками, дешевым табаком и каким-то прокисшим молоком — видимо, золовка Вера опять везла свои деревенские «гостинцы» в пластиковых бутылках. Я стояла, сжимая в руке телефон, и слушала, как на том конце провода тётка Люда, сестра моей матери, вещает таким тоном, будто она минимум английская королева, решившая осчастливить подданных визитом.
— Ну, Людочка, мы уже всё решили, — голос тётки в трубке звучал бодро и безапелляционно. — Вера с Колей, детишки их, ну и я, само собой. Поезд прибывает в шесть утра в четверг. Встретишь нас на вокзале, а то мы с сумками, тяжело. Коля привезет мешок картошки, так что с голоду не помрем, ха-ха! Разместимся в большой комнате, а Верочка с мужем в детской на диване. Сашка твой потеснится, на кухне на раскладушке поспит месяц, парень молодой, не рассыплется. Офигеть, радость какая, увидимся наконец!
Я почувствовала, как по затылку пополз холод. Рука, державшая телефон, вдруг стала липкой. Я медленно опустилась на пуф в коридоре, потому что ноги внезапно стали ватными. На кухне закипал чайник, его свист бил по ушам, как сирена скорой помощи. (Здрасьте-приехали, привалило счастье, откуда не ждали!)
— Тёть Люд, подождите, — я постаралась выдавить из себя хоть какой-то звук. Голос был чужой, сиплый. — Какой «на месяц»? У нас у Саши экзамены, одиннадцатый класс. У меня отчетный период на работе, я домой приползаю в девять вечера. В смысле — на кухне на раскладушке? Вы вообще о чем?
— Ой, Лариска, не начинай свою волынку! — голос тётки мгновенно стал колючим. — Вечно ты проблемы на пустом месте строишь. Мы к врачам едем, Вере обследование нужно, Коле зубы вставить надо, в городе-то дешевле и врачи лучше. А жить где? В гостиницах этих ваших? Там же оберут как липку! У тебя квартира — вон, хоромы, три комнаты. Неужели родной крови кусок пола пожалеешь? На месяц всего, пока все дела не порешаем. Картошку, говорю же, свою везем!
— Любовь Ивановна, — я перешла на официальный тон, это всегда помогало мне собраться, когда на работе наглые поставщики пытались сесть на шею. — Я не могу вас принять. Физически. У меня график, у сына подготовка к ЕГЭ. Я вам сейчас пришлю список недорогих хостелов и адреса квартир посуточно в нашем районе. Там есть вполне приличные варианты, я помогу забронировать...
В трубке повисла тишина. Такая тяжелая, что я услышала, как в соседней квартире работает телевизор. А потом началось.
— Хостелы?! — взвизгнула тётка так, что я отдернула телефон от уха. — Ты родную тетку, которая тебе в детстве коленки зеленкой мазала, в ночлежку к бомжам отправляешь? Офигеть, выродилась племянница! В городе своем совсем зажралась, совесть за колбасу продала! Вера, слышишь? Лариска-то наша нас в клоповник посылает!
— Послушайте, — я пыталась вставить хоть слово, но Люду было не остановить.
— Мы едем! Билеты куплены! Четверг, шесть утра, четвертый путь. И не дай бог тебя не будет на перроне. Мы ж родня, Лариса. Или ты забыла, как мать твоя у нас в деревне всё лето жила, когда ты маленькая была? Мы её кормили, поили, парным молоком отпаивали! А теперь ты нос воротишь?
Я нажала отбой. Трясло так, что я не могла попасть по кнопке. (Ну да, парное молоко. Которое мама отрабатывала с пяти утра на сенокосе и в огороде, пока Люда на веранде чаи гоняла. Знаем мы эту благотворительность.)
Вся эта «родоплеменная» история тянулась десятилетиями. Квартиру эту я не в лотерею выиграла. Десять лет я пахала на севере, на вахтах. Хлорка в бытовках, вечный холод, суставы, которые теперь ноют на каждый дождь — это цена моей трешки. Пока Люда и её доченька Вера в деревне праздники праздновали да сплетни собирали, я в каске и робе вкалывала, чтобы у моего сына был свой угол, чтобы он не мотался по съемным углам, как я когда-то. Муж мой, Царствие ему небесное, тоже там здоровье оставил. Мы каждый кирпич здесь своей кровью оплатили.
И вот теперь — нарисовались. С мешком картошки и планом выселить моего сына на кухню.
Четверг наступил быстро. Я честно думала, что Люда остынет. Ошиблась. Это было только начало ада.
В шесть утра телефон разразился звонком. Я не взяла. В семь — домофон затрезвонил так, что проснулся Сашка.
— Мам, там кто-то снизу ломится, — заспанный сын вышел в коридор.
— Ложись, Саш. Это ошибка.
Но «ошибка» не унималась. Через десять минут в дверь начали лупить ногами. Лязг дверной ручки, визг, крики на весь подъезд. Я поняла: не уйдут. Соседи уже начали выглядывать, я слышала, как открываются двери на площадке.
Я открыла.
Зрелище было эпическое. Тётка Люда в пуховике необъятных размеров, Вера с перекошенным лицом, её муж Коля, от которого уже с утра несло перегаром (в поезде, видать, подлечились), и двое детей, которые тут же начали скакать по коврику, вытирая грязные сапоги о светлый ламинат.
— Ну, здрасьте-приехали! — Люда ввалилась в прихожую, толкнув меня плечом. — Дождались хозяйку. Ты что, телефон отключила? Мы полчаса под дверью мерзли! Коля, заноси баулы! Вера, проходи, не стесняйся, ты в своем праве!
Коля затащил мешок, из которого на мой чистый пол посыпалась земля. Следом полетели сумки, перетянутые скотчем. Запахло чем-то кислым, немытыми телами и вокзальной пылью.
— Тётя Люда, — я преградила путь Вере, которая уже нацелилась на гостиную. — Я же сказала по телефону: я вас не принимаю.
— Да мало ли что ты сказала! — Люда начала срывать с себя шарф. — Ты в бреду была, видать. Устала на работе, мы понимаем. Отойди, дай пройти, Коле присесть надо, у него ноги после поезда гудят.
— Нет, — я выставила руку вперед. — Коля не присядет. Вы сейчас берете свои сумки и едете по адресу, который я вам скинула. Там вас ждут в хостеле. Я даже оплатила вам первые двое суток, хотя делать этого не обязана.
— Лариска, ты что, белены объелась? — Вера вышла вперед, её глаза сузились. — Ты родную мать на пороге держишь? Ты посмотри на детей, они есть хотят! Офигеть, гостеприимство! А ну, пусти!
Вера попыталась меня оттолкнуть, но я вцепилась в косяк. (Ага, сейчас, разбежалась. Я на буровых не таких мужиков на место ставила, а тут — Верка-сплетница.)
— Саш! — крикнула я сыну. — Вынеси первую сумку на площадку.
Сын, который ростом уже выше меня, молча подхватил ближайший баул и выставил его за дверь.
— Ты что делаешь, щенок?! — заорал Коля, делая шаг к Саше. — Я тебе сейчас уши-то пообрываю!
— Коля, — я шагнула навстречу. — Тронь его хоть пальцем, и ты отсюда уедешь сразу в отделение. У меня в коридоре камера, всё записывается.
Коля притормозил. Перегар от него шел такой, что глаза резало. Он оглянулся на Люду. Та стояла, багровая от ярости.
— Лариса, ты подумай, что ты делаешь! — зашипела тётка. — Мы же всем родственникам расскажем, какая ты тварь. Тебе в деревню путь заказан будет. Никто с тобой за один стол не сядет!
— Да ради Бога, Любовь Ивановна, — я почувствовала, как внутри наконец-то лопнула та последняя ниточка, которая связывала меня с «семейным долгом». — Не садитесь. Мне от вашего стола всегда только изжога была. Вы за десять лет ни разу не спросили, как я там, на северах, выживаю. Ни разу Сашке на день рождения открытку не прислали. Зато как в город приспичило — так мы родня.
— Да у нас денег не было! — выкрикнула Вера. — Ты богатая, ты обязана!
— Я не богатая. Я работающая. А вы — наглые лентяи. Короче, разговор окончен.
Я начала выставлять сумки одну за другой. Коля пытался их затащить обратно, но Саша просто встал в проеме, закрывая вход плечами. Дети начали орать, Люда причитала на весь подъезд про «проклятую племянницу».
— Лариса! — Люда вцепилась в дверную ручку. — Мы никуда не уйдем! Будем тут сидеть, пока не впустишь! Позорище какое, соседи смотрят!
— Пусть смотрят, — я достала из кармана ключи и документы. — Вот свидетельство о праве собственности. Я здесь — хозяйка. А вы — нарушители общественного порядка. Если через две минуты вы не отойдете от двери, я вызываю полицию. И поверьте, мне не будет стыдно. Стыдно должно быть вам — вваливаться в чужой дом без приглашения и диктовать свои условия.
Люда посмотрела на меня и, видимо, что-то увидела в моих глазах. Такую холодную, непробиваемую стену, об которую она разбилась вдребезги. Она поняла — халява кончилась. Нарисовалась — и стирается.
Она плюнула мне под ноги.
— Тварь ты, Лариска. Нелюдь.
— Всего хорошего, тётя Люда. Хостел на улице Мира, 12. Не забудьте мешок картошки.
Я захлопнула дверь. Лязг замка прозвучал как выстрел в тишине.
В коридоре еще долго слышались их вопли, топот и грохот перетаскиваемых баулов. Потом лифт загудел, увозя этот табор вниз.
Я зашла в ванную, взяла тряпку с сильным запахом хлорки и начала яростно тереть пол в прихожей, там, где стоял их грязный мешок. Тёрла до тех пор, пока костяшки пальцев не покраснели. Мне хотелось вытравить этот запах «родни» из своего дома навсегда.
Саша стоял в дверях кухни и молча смотрел на меня.
— Мам, ты как?
— Нормально, Саш. Иди завтракай. Больше никто тебя на кухню не выселит.
Я села за стол. Руки всё еще подрагивали, но это был не страх. Это был адреналин после хорошей драки. Офигеть, конечно, ситуация. (Ну и семейка у меня, нарочно не придумаешь.)
Я открыла телефон и начала методично блокировать их номера. Люду, Веру, Колю. Один за другим. Чпок — и нет их в моей жизни. Чпок — и тишина.
Вечером я сидела на кухне одна. Сын ушел к репетитору. Я налила себе коньячку в маленькую рюмку. Глоток обжег горло, и я наконец-то почувствовала, как меня отпускает.
Да, завтра по деревне поползут слухи. Да, для всей родни я теперь «городская выскочка» и «последняя дрянь». Но знаете что? Мне так плевать, что даже смешно.
Я вспомнила лицо Люды, когда Саша выставил её первый баул. Это было бесценно. Она-то думала, что я та самая Лариска, которая будет терпеть, молчать и подстилаться. Ошиблась адресом.
Лучше быть «тварью» в тихой и чистой квартире, чем «святой женщиной» в цыганском таборе, где твой ребенок спит на раскладушке у плиты.
Я сделала еще глоток. В квартире пахло кофе, чистотой и моим дорогим парфюмом. Никакого прокисшего молока. Никакого перегара.
Завтра я пойду на работу, закрою отчет и куплю Сашке новые кроссовки. А в отпуск... В отпуск я поеду одна. К морю. И никому не скажу адрес.
Потому что мой дом — это моя крепость. И ворота в неё открываются только для тех, кого я люблю. А крысам здесь места нет.
А вы бы пустили такую ораву к себе на месяц? Где заканчивается родственный долг и начинается наглость?