Голос сорвался на крик:
— Да что ты понимаешь? Сиди там в своём офисе!
Гудки. Он бросил телефон — слышен был стук.
Елена тихо опустилась на стул. Руки тряслись. Выйти из кухни боялась: он как раненый зверь сейчас — непредсказуемый, опасный.
Дверь комнаты распахнулась. Игорь вышел: лицо красное, воротник рубашки расстёгнут, глаза налиты кровью. Прошёл на кухню, распахнул холодильник, достал бутылку водки, поставил на стол с грохотом. Достал стакан, плеснул не глядя — щедро. Выпил залпом, запрокинув голову, посмотрел на Елену:
— Чего уставилась?
Она молчала, опустив глаза.
Он налил ещё. Выпил. Поставил стакан так, что тот покатился по столу, упал на пол — не разбился, покатился дальше к ножке шкафа.
Игорь взял бутылку и ушёл к себе. Через минуту включился телевизор — на полную громкость. Голоса ведущих и музыка врывались в квартиру, заполняя её шумом.
Елена подняла стакан с пола, поставила в раковину, села обратно. Смотрела в окно, где по стеклу стекали бесконечные струйки дождя.
Ольга вернулась затемно. Ключ в замке, шаги в коридоре — быстрые, нервные.
Елена встретила её у двери кухни — тихо, почти шёпотом:
— Оля… Игоря уволили. Он пьёт.
Дочь побледнела, сбросила сумку на пол, сняла куртку, бросила на вешалку. Пошла к комнате мужа, постучала:
— Игорь, я пришла. Можно войти?
Дверь распахнулась изнутри. Ольга вошла, закрыла за собой.
Елена стояла в коридоре, слушая. Не хотела подслушивать, но стены тонкие — голоса прорывались.
— Игорь, ну не расстраивайся так, — голос Ольги успокаивающий, мягкий. — Найдём другую работу. Обязательно найдём.
— Легко говорить, — Игорь говорил громко, слова путались. Пьяный уже. — Мне 45. Кому я нужен? Старый уже, понимаешь?
— Что ты… Какой старый! Ты опытный специалист.
Смех — горький, злой:
— Опытный? Ты понимаешь, что это значит? Меня выкинули как мусор. Двадцать лет отдал.
— Игорь, я помогу. Мы вместе. Ты…
Голос резко повысился:
— Что ты можешь? Сидишь на своей нищенской зарплате, копейки получаешь.
— Игорь, не надо…
— Надо. Всё надо говорить. Устал молчать.
Звук шагов. Хлопнула дверь в спальню.
Ольга вышла через минуту — лицо белое, губы поджаты.
Прошла мимо матери, не глядя, закрылась в ванной. Слышна была вода — она умывалась долго, судя по звукам.
Елена вернулась в свою комнату, легла на кровать поверх одеяла, не раздеваясь. Смотрела в потолок, где свет из окна рисовал причудливые тени.
Ночь. Тишина в квартире была напряжённой, звенящей.
Елена не спала — лежала с открытыми глазами, слушая.
Дверь комнаты Игоря скрипнула. Шаги — тяжёлые, неровные. Он ходил по квартире, натыкаясь на мебель, что‑то бормотал себе под нос.
Вдруг — звук разбивающегося стекла: громкий, резкий, множественный, будто что‑то большое упало и рассыпалось на тысячу осколков.
Дверь спальни распахнулась. Ольга выбежала:
— Игорь, что случилось?
— Это ваза, — голос Игоря — пьяный, злой. — Вечно на пути стоит. Кто её туда поставил?
— Игорь, это же… Это же бабушкина… — голос Ольги сорвался на всхлип.
Тишина. Потом — плач, тихий, сдавленный.
— Не реви! — рявкнул Игорь. — Надоело. Всё мне надоело.
Хлопнула дверь спальни. Замок щёлкнул.
Елена услышала, как Ольга плачет в коридоре — тихо, безнадёжно, так, как плачут, когда уже нет сил сдерживаться.
Она встала, накинула халат, вышла, включила свет в коридоре.
Ольга сидела на полу посреди осколков. Большая ваза — синяя, с белыми цветами, семейная реликвия, оставшаяся от бабушки Ольги, — лежала разбитой на десятки кусков.
Дочь держала в руках самый большой осколок, на котором сохранился нарисованный белый пион.
— Оля, не трогай, — Елена опустилась на корточки. — Порежешься. Я уберу.
Пошла за веником и совком. Вернулась, начала осторожно сметать осколки. Мелкие звенели, собираясь в кучку; крупные она складывала в совок руками.
Дверь спальни распахнулась. Игорь стоял на пороге — растрёпанный, в одних трусах и майке, глаза мутные.
— Оставь.
— Я быстро, не мешая, — Елена продолжала подметать.
— Я сказал: «Оставь!» — голос его взорвался так, что Ольга вздрогнула.
Елена замерла с веником в руках, выпрямилась.
Игорь шагнул ближе. Лицо красное, на шее вздулись вены.
— Ты всегда здесь! — кричал он, тыча пальцем в её сторону. — Куда ни плюнь — везде ты! Всё время ходишь, что‑то делаешь, шумишь. Не могу спокойно дома находиться. Достала!
— Игорь… Не надо…
Ольга попыталась встать, оперлась рукой о стену.
— Надо…
Он развернулся к ней.
— Мне надоело. Надоело терпеть, — снова посмотрел на Елену. Глаза его были полны злости — слепой, иррациональной, ищущей выхода. — Почему ты до сих пор здесь? — Говорил он медленно, выговаривая каждое слово: — У тебя что, своей жизни нет? Своего дома нет?
Пауза.
Он сделал ещё шаг.
— Съехала бы уже.
Слова повисли в воздухе. Тишина была оглушительной, будто весь мир замер, чтобы услышать эту фразу.
Елена стояла, сжимая веник. Внутри всё дрожало. Но она не двигалась. Смотрела на зятя спокойно, почти равнодушно.
Ольга поднялась, подошла к Игорю, взяла его за руку.
— Игорь, пойдём. Ты не понимаешь, что говоришь?
Он вырвал руку, оттолкнув её — не сильно, но грубо.
— Понимаю! — выкрикнул он. — Отлично понимаю!
Прошёл мимо Елены, задев её плечом — нарочно, демонстративно. Вернулся в спальню. Дверь захлопнулась.
Ольга стояла посреди коридора, смотрела на мать виноватым взглядом — полным стыда и беспомощности.
— Мам, не обращай внимания. У него стресс. Работу потерял. Он не то хотел сказать.
Елена посмотрела дочери в глаза. Говорила спокойно, но каждое слово было чётким:
— Хотел, Оля. Он именно это и хотел сказать. И ты это знаешь.
Ольга молчала, опустила глаза. Это было признанием.
— Я уберу, — Елена снова наклонилась к осколкам. — Иди спать.
Дочь постояла ещё секунду, потом развернулась и ушла в спальню. Дверь закрылась тихо.
Елена подмела остатки вазы, высыпала осколки в мусорное ведро, вымыла пол. Выключила свет, вернулась в свою комнату. Закрыла дверь, села на кровать.
Только сейчас позволила себе заплакать — тихо, чтобы не слышали; беззвучно, чтобы не мешать. Слёзы текли по щекам, капали на сжатые в кулаки ладони. Она плакала долго.
Потом вытерла лицо краем одеяла, достала шкатулку с письмами. Перебирала конверты — не читая, просто держала в руках, прикасалась к бумаге, исписанной почерком мужа.
Вспоминала, как растила Ольгу: как сидела ночами у кровати, когда девочка болела; как шила ей платье на выпускной, на свадьбу; как плакала от счастья, когда та получила диплом.
Вспышка памяти — яркая, почти болезненная.
1991 год. Ольге — четырнадцать. Она лежит в постели с температурой под 40: грипп. Врач был, выписал антибиотики.
Елена сидит в кресле у кровати, держит дочь за руку. Вся ночь впереди.
Ольга открывает глаза — мутные, блестящие от жара.
— Мамочка, не уходи.
— Никуда не уйду, солнышко. Я здесь. Всегда буду здесь.
Девочка засыпает, сжимая материнскую руку.
Возвращение в настоящее было резким, как удар.
Елена открыла глаза, посмотрела на стену, за которой спала выросшая Ольга.
«Та девочка выросла», — думала она. — «Выросла — и сегодня не защитила меня. Не сказала мужу: „Оставь мою мать в покое“. Не встала между нами. Просто оправдала его: „Стресс, работу потерял, не то хотел сказать…“»
Она взяла брошь‑птицу из шкатулки, держала в ладони, чувствуя холод металла.
«Я ухожу», — решение кристаллизовалось окончательно, твёрдо. — «Через два месяца уеду в свой дом. И не вернусь сюда никогда».
Положила брошь обратно, легла, укрылась одеялом, закрыла глаза. Спать не могла, но лежала неподвижно до рассвета.
Утро выдалось тихим. Игорь ушёл рано — на собеседование, сказал Ольге вчера.
Дочь сидела на кухне с чашкой кофе, глаза красные, опухшие. Пила медленно, глядя в окно.
Елена вошла — спокойная, собранная — и встала у стола.
— Оля, мне нужно тебе сказать.
Дочь подняла глаза.
— Я возвращаюсь в свою квартиру. Через два месяца съеду.
Ольга замерла с чашкой у губ, опустила её на блюдце — медленно, осторожно.
— О чём ты?
— Я расторгла договор аренды, — голос Елены был ровным, без дрожи. — Через два месяца квартира освободится, и я уеду.
Пауза — долгая.
Ольга моргнула, будто не веря услышанному.
— Что?! — голос её повысился. — Мам, ты с ума сошла?
— Нет. Я в здравом уме.
— А как же мы? — Ольга вскочила; чашка опрокинулась, кофе разлился по столу. Она не заметила. — Мы рассчитывали на эти деньги! У Игоря работы нет. Нам нужна эта аренда!
Момент истины. «Не „как же ты там одна“, не „мы о тебе беспокоимся“… А деньги. Снова деньги».
Елена смотрела дочери в глаза.
— Мне нужны эти деньги для жизни. Для моей жизни.
— Ты не можешь так поступить! — лицо Ольги покраснело.
— Мы же семья. Ты должна нам помогать.
— Могу и поступлю.
— Ты эгоистка! — выкрикнула Ольга. — Думаешь только о себе? А нам как?
Елена не повысила голоса. Говорила спокойно, но в словах звучала сталь:
— Оля, я 68 лет прожила, думая о других. О твоём отце. О тебе. О всех, кто рядом. Теперь подумаю о себе. Пока ещё жива.
Тишина. Ольга стояла, тяжело дыша, кулаки сжаты. Потом развернулась и вышла из кухни. Дверь в спальню хлопнула.
Елена осталась одна. Вытерла разлитый кофе тряпкой, вымыла чашку. Руки дрожали, но не сильно.
Решение принято. Пути назад нет.
Вечером Игорь узнал — Ольга рассказала. Елена слышала сквозь стену.
— Она съезжает? — голос Игоря был громким, злым. — И квартиру забирают?
— Да, — говорила Ольга тихо, устало. — Через два месяца.
— Пусть сваливает, — Игорь засмеялся коротко, зло. — Мне только лучше. Наконец‑то вздохнём свободно.
Елена сидела в своей комнате и слушала. Не больно уже было — просто пусто.
Следующие дни в квартире воцарилось ледяное молчание. Игорь не смотрел на Елену, проходил мимо, будто её не существует. Ольга отвечала односложно: «Да», «Нет», «Не знаю». Разговоров не было.
Атмосфера в квартире была тяжёлой, воздух — густой, непроходимый. Но Елена чувствовала странное спокойствие. Внутри, глубоко, где раньше жил страх, теперь поселилась тишина.
Решение принято. Она свободна. Через два месяца вернётся домой — в свою квартиру, к себе. И никто не сможет сказать ей: «Съехала бы уже». Потому что она уже уходит. По своей воле, с высоко поднятой головой. Птица расправляет крылья.
Два месяца прошли в ледяном молчании — медленно и быстро одновременно.
Медленно — потому что каждый день тянулся под тяжестью невысказанных слов и отведённых взглядов. Игорь не смотрел на Елену, проходил мимо, будто она — пустое место. Ольга отвечала односложно; голос её звучал устало, виновато.
Быстро — потому что каждое утро приближало момент освобождения.
Елена собирала вещи методично, спокойно: складывала книги в коробки, сворачивала постельное бельё, упаковывала посуду.