Последний гость ушёл за полночь, оставив после себя тишину, непривычную после шумного свадебного веселья. В нашей маленькой квартире пахло цветами, кофе и лёгкой усталостью от счастья. Я, Алина, медленно собирала бокалы со стола, а мой теперь уже муж, Максим, развязывал бабочку, с облегчением вздохнув.
— Уф, выдохнул. Всё прошло идеально, — он упал на диван, протягивая ко мне руки. — Иди сюда, жена.
Слово «жена» звучало непривычно и волшебно. Я улыбнулась, оставила бокалы и прилегла рядом, уткнувшись лбом в его плечо. Мы помолчали, наслаждаясь этой новой, общей тишиной.
— А подарки-то даже не смотрели толком, — вспомнил Максим, кивая на груду коробок и конвертов на комоде.
— Давай посмотрим сейчас. Пока не спим.
Мы встали, и я принесла на диван большую сумку, куда свалили все конверты. Процесс подсчёта оказался медитативным. Шуршание купюр, шелест поздравительных открыток. Мы аккуратно складывали деньги стопочками, сортируя по достоинству.
— От тёти Иры — пять тысяч, — вслух зачитывала я записку. — Ох, и от её коллег коллективно — ещё десять. Как мило.
Максим тем временем вскрыл толстый конверт от своих бабушки с дедушкой по маминой линии. Он присвистнул.
— Смотри-ка. От маминых родителей. Целых семьдесят тысяч. Написано: «Молодым на обустройство». Вот это да. Мама, наверное, им намекнула, что лучше дать деньгами.
Я кивнула, делая пометку в своём новеньком блокнотике в твёрдой обложке. Я всегда вела учёт, а сейчас это казалось особенно важным — знать, кому и сколько мы должны благодарности в будущем.
— От моего крёстного — двадцать пять, — добавил Максим, кладя рядом ещё одну пачку. — А это от кого? Без подписи.
— Ой, это, кажется, от соседки мамы. Давай в «неопознанные» пока.
Мы смеялись, строили из пачек башенки. Цифра росла. Двести тысяч, двести пятьдесят, триста... Когда последний конверт был вскрыт, мы переглянулись.
— Триста двадцать семь тысяч, — выдохнула я, перепроверив итог. — Макс, ты представляешь? Целое состояние.
Его глаза блестели так же, как и мои. В них отражались не купюры, а мечты. Он обнял меня за плечи.
— Ну что, финансовая комиссия, какие будут предложения? Я голосую за то, чтобы часть, самую большую, мы отложили. Неприкосновенный запас. Подушка безопасности, как ты любишь говорить.
— Безусловно, — я тут же согласилась, обводя в блокноте круглую сумму. — Пусть двести тысяч лежат на вкладе. На всякий случай. А на остальное...
— Медовый месяц! — перебил он меня с мальчишеским энтузиазмом. — Я уже смотрел туры. Есть отличные варианты в Грецию или в Турцию, all inclusive. На неделю. На сто с лишним тысяч как раз хватит с перелётом.
Мысль о тёплом море после всех этих хлопот казалась раем. Я уже почти ощущала солёный бриз.
— А на оставшееся... — я задумалась. — Машину. Первый взнос. У тебя же права есть, а машины нет. Будем копить ещё немного, и можно брать кредит на остальное. Или купить подержанную, но хорошую сразу.
Максим лицом просиял. Машина была его давней мечтой.
— Значит, решено. Подушка, море и колеса. Идеальный план, жена.
Он поцеловал меня в макушку, и мы ещё раз пересчитали деньги, уже не как купюры, а как билеты в наше общее будущее. Я аккуратно сложила все деньги в одну большую папку, а блокнот с пометками положила сверху. Завтра нужно было идти в банк, открывать счёт.
— Знаешь, что самое главное? — тихо сказала я уже в постели, когда свет был выключен.
— Что?
— Что мы — одна команда. И решаем всё вместе.
— Навсегда, — ответил он в темноте, и его рука нашла мою.
Я засыпала с чувством лёгкости и уверенности. У нас был план. Были мечты. И было триста двадцать семь тысяч рублей, чтобы сделать к ним первый, такой уверенный шаг. Казалось, ничто не может омрачить это ощущение полного, безоговорочного счастья.
Последней моей мыслью перед сном была благодарность родителям Максима, особенно его бабушке с дедушкой. Их щедрый подарок стал основой нашего «фонда».
«Надо будет завтра обязательно Людмиле Петровне позвонить, поблагодарить её за родителей», — подумала я, прежде чем погрузиться в сон.
Я не знала тогда, что эта мысль станет первой трещинкой в нашем только что построенном мире.
Мы отнесли деньги в банк на следующий же день. Двести тысяч легли на вклад с процентами, а остальную сумму оставили на карте, чтобы было удобно оплачивать путёвку. Весь день я провела в приятных хлопотах: сравнивала туристические сайты, читала отзывы об отелях. Максим, сидя рядом с ноутбуком, изучал автомобильные рынки. Мы спорили о марках машин и о том, что вкуснее — греческая мусака или турецкая пахлава. Каждая минута этого планирования была наполнена общим, лёгким возбуждением.
Звонок в дверь раздался как раз в тот момент, когда я склонилась над паспортами, проверяя сроки действия. Максим посмотрел в глазок и удивлённо поднял бровь.
— Мама?
Сердце у меня ёкнуло — не от дурного предчувствия, а просто от неожиданности. Людмила Петровна обычно предупреждала о визитах заранее.
Я быстро собрала разбросанные по столу бумаги, а Максим уже открывал дверь.
— Сюрприз! — на пороге стояла свекровь, сияющая, с двумя огромными сумками в руках. От неё пахло дорогими духами и свежей выпечкой. — Проезжала мимо, думаю, заеду к молодожёнам! Привезла вам пирожков, холодильник-то наверняка пустой после свадьбы.
— Мам, заходи, — Максим помог ей донести сумки до кухни. — А что не позвонила?
— Да чтоб не беспокоить! Знаю, вы отдыхаете.
Людмила Петровна окинула квартиру оценивающим, но одобрительным взглядом. Она сняла пальто, аккуратно повесила его на стул и направилась ко мне. Её объятия были, как всегда, крепкими и немного пахнущими камфорой.
— Ну, поздравляю тебя ещё раз, дочка. Хозяйкой теперь быть, — сказала она, держа меня за плечи на расстоянии вытянутой руки. — Всё у вас тут мило, уютно. Молодцы.
Спасибо, Людмила Петровна. Очень рады вас видеть, — я постаралась, чтобы в голосе звучала искренняя теплота.
Последующие полчаса прошли в привычном ритуале: чаепитие с её же пирожками с капустой, рассказы о свадьбе, общих знакомых. Свекровь была необычайно мила и внимательна. Она восхищалась моим платьем, вспоминала, как хорошо танцевал Максим, и даже похвалила выбор ресторана. Я начала расслабляться. Возможно, я зря всегда немного побаивалась её визитов.
Когда чай был допит, а тарелки с крошками убраны, Людмила Петровна обвела взглядом нашу скромную гостиную и вздохнула с лёгкой, театральной грустью.
— Хорошо у вас. Тихо. Семейно. Вот только о будущем думать надо, пташки мои. Не всё на одной любви, да на романтике.
Максим переглянулся со мной, улыбаясь.
— Мы как раз думаем, мам. Планы строим.
— Это я вижу, — она кивнула на ноутбук, где была открыта вкладка с машинами. — Машина — дело хорошее. Нужное. Но это расход, а не вложение. Потратили — и нет ничего.
В её голосе зазвучали нотки той наставительной мудрости, которая заставляла Максима в детстве немедленно выпрямлять спину. Я почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холодок.
— Ну, мы не все деньги на машину, — осторожно начала я. — Большую часть отложили.
— Отложили, — повторила она, и в слове этом послышалось лёгкое пренебрежение. — Лежит себе и лежит, инфляция его потихоньку съедает. Нет, дети, вы ещё молоды, жизнь не прожили. Деньги должны работать! Приносить доход. А не пылиться в банке.
Она выдержала паузу, давая нам осознать глубину этой мысли. Потом её лицо озарилось той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего — улыбкой человека, держащего наготове козырь.
— Я, собственно, не просто так. Я о вас всё время думаю. День и ночь. И знаю, знаю наверняка, на что вам эти свадебные деньги потратить лучше всего! — Она посмотрела на нас попеременно, её глаза горели неподдельным, почти материнским азартом. — Предложение одно на миллион. Уникальный шанс, который второй раз не повторится.
Максим насторожился. Я невольно сжала руки на коленях. Тишина в комнате стала густой и звенящей.
— Какое предложение, мама? — спросил Максим, и в его голосе я уловила смесь интереса и опаски.
Людмила Петровна торжествующе улыбнулась, обводя нас взглядом, как аудиторию, готовую к откровению.
— Сейчас всё расскажу. Вы только внимательно послушайте. Речь идёт о недвижимости.
Слово «недвижимость» повисло в воздухе, тяжёлое и многообещающее. Людмила Петровна выдержала паузу, давая нам прочувствовать всю значимость момента. Я увидела, как взгляд Максима изменился — в нём мелькнул неподдельный интерес, сменивший первоначальную настороженность. Квартира. Это же серьёзно. Основа.
— У моей подруги Галины, — начала свекровь, снизив голос до конфиденциального шёпота, — вы знаете, мы с ней со школы. У неё там сложная ситуация с наследством. После матери осталась трёхкомнатная квартира в том старом кирпичном доме в центре, помните? Но она в долевой собственности с каким-то дальним племянником. И тот племянник хочет свою долю продать. А Галя выкупить не может — нет свободных денег.
Она сделала глоток остывшего чая, наблюдая за нашими лицами.
— И что? — спросил Максим, уже вовлекаясь в историю.
— А то, что она готова уступить свою долю в этой квартире! Не всю, конечно. Комнату. Большую, светлую, с окнами во двор. Она её оценивает в… — Людмила Петровна сделала ещё одну драматическую паузу, — в триста пятьдесят тысяч. Это же смех, а не деньги за недвижимость в центре!
Мой желудок сжался в холодный комок. Я посмотрела на Максима. Он что-то прикидывал в уме.
— Триста пятьдесят… У нас триста двадцать семь, — пробормотал он, больше для себя.
— Совсем немного добавить! — живо подхватила свекровь. — Пару десятков тысяч. Я, если что, помогу. Это же инвестиция в будущее, дети! Несравнимо с какой-то поездкой на море. Море оно и есть море — поплавали, и забыли. А тут — собственность. Квадратные метры. Их не съест инфляция!
Её голос звенел искренним убеждением. Она leaned forward, положив ладонь на руку Максима.
— Представляешь, Максимка? У тебя, у моего сына, будет своя доля в хорошей квартире в центре! Это же статус. Это надёжно. А я буду рядом, помогу, присмотрю, пока вы в своей квартире живете.
— Какая комната? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. — То есть, это… комната в коммунальной квартире?
Людмила Петровна махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.
— Ну, формально да. Но там же кроме Гали никто не живёт! Тот племянник свой угол сдаёт каким-то тихим студентам. А вторая комната… — она вдруг немного смутилась, — вторая комната, там, в общем-то, прописана одна старушка. Но она в доме престарелых уже лет пять, и, в общем, вы понимаете… Её состояние… не очень. Так что скоро комната освободится, и вы сможете её выкупить или что ещё лучше устроить. Галя обещала помочь с документами.
От этой откровенности у меня перехватило дыхание. Она предлагала нам вложить все наши свадебные деньги, все наши мечты, в покупку комнаты в коммуналке, делая ставку на скорую смерть чужой пожилой женщины. Меня слегка затошнило.
— Людмила Петровна, это… это очень серьёзно, — начала я, тщательно подбирая слова, чтобы не сорваться. — Мы даже не видели эту комнату. Не знаем юридической истории. Долевая собственность, наследственные споры… Это очень рискованно.
— Рискованно? — свекровь всплеснула руками. — А положить деньги на книжку под какие-то смешные проценты — не рискованно? Деньги должны делать деньги, Алина! Вкладываться! Вы молоды, надо думать о будущем, а не сиюминутных удовольствиях.
— Мама, а где находится точно этот дом? — спросил Максим, и я с ужасом поняла, что он заинтересовался. Он смотрел не на меня, а на свою мать, и в его глазах был тот самый сыновний поиск одобрения, руководства к действию.
— Район прекрасный! Зелёный. Все коммуникации. Я тебе адрес напишу, сходишь, посмотришь. Комната, Галя говорит, двадцать метров. Высокие потолки. Можно и сдавать её, пока вам не нужна, — уже торжествующе говорила Людмила Петровна, видя его интерес. — Это же не просто комната, Максим. Это — начало. Первый актив. Я же для тебя стараюсь, хочу, чтобы ты был обеспеченным, чтобы у тебя была опора в жизни!
Она произнесла это с такой материнской болью и заботой, что Максим невольно опустил глаза, а затем посмотрел на меня.
— Алин, а может, действительно стоит подумать? Мама, вроде, логично говорит. Недвижимость — это надёжно.
В этот момент я почувствовала, как под ногами расступается та самая твёрдая почва, которая была у нас вчера. Он уже не был со мной в одной команде. Его перетягивали на другую сторону. И противником выступала не бизнес-схема, а его родная мать с её «заботой» и «логикой».
Тишина в комнате стала плотной и неудобной. Людмила Петровь смотрела на нас с ожиданием, как режиссёр, наблюдающий за кульминационной сценой.
Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Я понимала, что должна сказать что-то сейчас, мягко, но твёрдо. Иначе этот проект начнёт казаться всем, включая Максима, почти решённым делом.
— Людмила Петровна, спасибо вам, что думаете о нас, — начала я, заставляя свой голос звучать ровно. — Это очень по-матерински. Но вы же понимаете, у нас уже есть планы на эти деньги. Они неслучайные. Мы всё обсудили и решили вместе.
Свекровь повернула ко мне голову, и её взгляд из тёплого стал оценивающим, чуть прищуренным.
— Планы поменять не трудно, Алина. Особенно, когда на горизонте появляется возможность, которая перечёркивает все предыдущие «планы». Вы же семья теперь. Нужно мыслить стратегически, а не как два отдельных человека.
— Но мы как семья и решили! — не удержалась я, и в голосе прозвучала обидчивая нотка, которую я тут же возненавидела. — Подушка безопасности, отдых после такого стресса, как свадьба, и начало накоплений на машину… Это для нас важно.
— Подушка, отдых, машина, — повторила она, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус и находя его пустым. — Милые, наивные хотелки. Вы ещё дети, простите мне мою прямоту. Вы жизнь не видели, кризисов не переживали. Деньги, которые просто лежат, — это бесполезные бумажки. А комната — это актив. Это то, что останется у вас, если всё рухнет.
— Мам, — попытался вступить Максим, видимо, почувствовав нарастающее напряжение. — Мы услышали тебя. Это действительно интересно. Просто нам нужно время, чтобы обсудить.
— Обсудить? — Людмила Петровна подняла брови. — Что тут обсуждать? Я вам золотую жилу подношу на блюдечке! Моя подруга, проверенный человек, делает вам невероятную скидку из уважения ко мне! Она могла бы выставить на рынок, но нет, ждёт. А вы хотите «обсудить». Обсудить, как профукать свой шанс?
Её тон становился всё более колючим и высокомерным. Внутри меня закипала ярость, но я пыталась её сдержать. Нельзя было ссориться. Нельзя было давать ей повод назвать меня истеричкой.
— Мы не хотим ничего «профукивать», — сказала я, и теперь мой голос звучал холодно. — Мы хотим принимать взвешенные решения. Для этого нужна информация. Мы даже не знаем, можно ли эту комнату вообще выделить в собственность, нет ли там обременений… Это же долевка, там могут быть судебные тяжбы.
— Какие тяжбы?! — всплеснула руками свекровь, её терпение, видимо, лопнуло. — Я же всё тебе объяснила! Галя всё уладит. Ты что, мне не веришь? Ты думаешь, я своего сына впросак поведу?
Она сделала ударение на слове «своего», и между нами пролегла невидимая черта: «свой сын» и «ты».
— Мама, успокойся, Алина не это имела в виду, — засуетился Максим, мечась взглядом между нами.
— Она всегда всё имеет в виду! — парировала Людмила Петровна, её щёки покрылись красными пятнами. — Она с первого дня нашёптывает тебе, что делать, а сейчас вот деньги получила в руки и вообще вообразила себя главной! Эти деньги дарились вам как семье, Алина! А я, между прочим, своей сестре звонила, она говорила, что дарила конверт лично тебе. Так что, может быть, и не все они общие-то, эти ваши триста тысяч? Может, часть — твои личные?
Удар был ниже пояса, и он пришёлся точно в цель. У меня перехватило дыхание. Я посмотрела на Максима, надеясь, что он немедленно вступится, что скажет что-то вроде «мама, что за чушь!».
Но он лишь смущённо опустил глаза. Эта мысль, это ядовитое семя сомнения, было посеяно. Я увидела, как оно упало в рыхлую почву его неуверенности.
В глазах потемнело от обиды и бессилия. Комната поплыла. Я встала, чтобы не упасть.
— Я… я не могу сейчас об этом, — выдохнула я, и голос сорвался на предательскую дрожь. — Извините.
Я повернулась и быстро вышла в спальню, закрыв за собой дверь. За спиной я услышала приглушённые, но резкие голоса. Голос свекрови, шипящий и назидающий, и сдавленный, оправдывающийся голос Максима.
Я села на кровать, обхватив голову руками. Слёзы душили горло, но я не дала им прорваться. Вместо этого во мне поднималась холодная, чёрная ярость. Не только на неё. На него. За его молчание. За его слабость.
Через несколько минут дверь в прихожую хлопнула. Затем тихо открылась дверь в спальню. На пороге стоял Максим, бледный, с помятым лицом.
— Она ушла, — тихо сказал он.
Я молчала, не в силах ничего произнести.
— Алин… она просто хочет как лучше. Не нужно было так резко…
Я подняла на него глаза, и он замолчал, увидев в них, наверное, всё, что я чувствовала.
— Она дала нам неделю, — глухо добавил он, глядя в пол. — Чтобы подумать.
Неделя, о которой говорила свекровь, растянулась в бесконечную череду тяжёлых, непрозрачных дней. Наша квартира, ещё недавно наполненная смехом и общими мечтами, теперь была заряжена молчаливым напряжением. Мы двигались по ней, как актёры, забывшие свои роли, стараясь не касаться друг друга.
Я ждала, что Максим остынет, поймёт абсурдность предложения, обнимет и скажет: «Прости, я был дурак, давай всё забудем». Но этого не происходило. Вместо этого он стал тихим, задумчивым и всё больше времени проводил за компьютером, изучая не туристические сайты, а порталы о недвижимости и юридические форумы.
Однажды вечером, когда я мыла посуду, он подошёл и прислонился к дверному косяку. В его руке был распечатанный лист с расчётами.
— Знаешь, я тут покопался, — начал он неуверенно, избегая моего взгляда. — Если предположить, что комнату можно сдавать хотя бы за десять тысяч в месяц… Это уже не нулевой доход. Через пару лет она себя окупит. А если та самая соседка… ну, освободит помещение, и мы сможем выкупить вторую долю… Получим целую квартиру за бесценок. В центре. Алин, это же…
— Это же ставка на смерть чужого человека, — холодно закончила я за него, поставив тарелку на сушилку. — И надежда, что твоя мамина подруга — честный риэлтор и юрист в одном лице. И игнорирование того, что мы с тобой хотим здесь и сейчас.
— Но мы должны думать о будущем! — в его голосе прозвучало раздражение. — Нельзя жить одними «здесь и сейчас»! Мама в чём-то права.
Я вытерла руки и медленно повернулась к нему. В груди что-то оборвалось и упало в ледяную пустоту.
— Максим, это наши деньги. Наши первые общие деньги. Наши мечты. Мы же всё решили. Вместе. Подушка. Море. Машина. Ты сам говорил, что это идеальный план.
— План может меняться, когда открываются новые обстоятельства! — он повысил голос, будто защищался. — Мы же не клятву давали! Это просто разговор был.
От этих слов мне стало физически больно. Просто разговор. Наши мечты, наши ночные шёпоты, наши радостные подсчёты — просто разговор, который можно перечеркнуть одним визитом его матери.
— А мама — это не «новое обстоятельство», Макс, — сказала я тихо, но чётко. — Это давление. И ты ему поддаёшься. Ты выбираешь её мнение, её «заботу» вместо нашего общего решения.
— Я никого не выбираю! — вспыхнул он, и его лицо исказилось обидой. — Я пытаюсь найти наилучший вариант для нашей семьи! А ты ведёшь себя как упрямый ребёнок, который не хочет даже думать ни о чём, кроме своего моря! Мама разве не семья? Она вкалывала одна, чтобы я университет окончил. Она хочет как лучше! А ты сразу в штыки, потому что это предложила она, а не твоя мама!
Последняя фраза ударила с неожиданной стороны. Это был грязный приём, и он его использовал. Я отшатнулась, словно от пощечины.
— Моя мама ни во что не лезет и уважает наш выбор, — прошептала я, чувствуя, как слёзы предательски подступают. — А твоя… твоя хочет управлять. И ты даёшь ей это право. Ты разрешаешь ей приходить в наш дом и указывать, что делать с нашими деньгами. Нашей семьёй.
— Она не указывает! Она предлагает! — крикнул он.
— И да, я её слушаю, потому что она прожила жизнь и знает, что к чему! А что знаешь ты? Ты знаешь, каково это — остаться без гроша? Она знает!
Мы стояли друг против друга посреди кухни, и между нами была не просто ссора. Это была пропасть, которая внезапно разверзлась, обнажив всё, о чём мы молчали: его неуверенность, замаскированную под сыновним долгом, мою ярость оттого, что меня не считают равной в нашей же семье.
Он увидел мои слёзы, и его выражение лица смягчилось. Он сделал шаг вперёд, протянул руку.
— Алин, прости… Я не хотел…
Я отстранилась. Его прикосновение сейчас было бы невыносимым.
— Я не могу, — выдохнула я. — Я не могу говорить, когда ты так считаешь. Когда ты на её стороне.
— Я не на чьей-то стороне! — снова загорячился он, но уже без прежней силы. — Я в тупике! Она мать, она не отстанет, если мы откажем. Она обидится навсегда. Ты понимаешь? Навсегда!
В его голосе прозвучал настоящий, детский страх — страх потерять материнскую любовь, быть отвергнутым. И в этот момент я поняла, с чем борюсь. Не с плохой инвестицией. А с многолетней, прочной пуповиной, которую он сам не резал.
Я молча вышла из кухни, прошла в спальню и закрыла дверь. На этот раз я не сдерживалась. Я рыдала в подушку, пока не почувствовала полную, опустошающую усталость.
Снаружи было тихо. Он не пришёл. Он остался по ту сторону двери, в растерянности, между женой и матерью. И его молчание было самым громким признанием того, чья сторона для него в этот момент была весомее.
Наши сладкие грёзы разбились. И осколки вонзились мне в сердце.
Последующие два дня мы жили на разных планетах, пересекаясь только на кухне и в ванной. Максим ходил подавленный, а я — собранная и холодная, как лезвие. Ярость выгорела, оставив после себя холодную, ясную решимость. Я не позволю им это сделать. Но одной эмоции было мало. Нужны были факты.
На третий день, утром, раздался звонок от Максима. Он позвонил с работы, и в его голосе слышался непривычный, деловой тон.
— Алина. Мама звонила. Она просит нас сегодня вечером заехать к ней. Не одних. Сказала, хочет всё обсудить спокойно, в кругу семьи, с тётей Галей. Та самая подруга.
— Зачем тётя Галя? — спросила я, хотя ответ был очевиден.
— Чтобы всё разъяснить, ответить на наши вопросы. Про юридическую часть. Мама говорит, что мы необоснованно волнуемся, и Галя всё прояснит.
«Наши вопросы». «Наше волнение». Он уже говорил её словами. В душе что-то ёкнуло от предчувствия засады. Это будет не обсуждение. Это будет суд, где нас, особенно меня, поставят на место.
— Хорошо, — сухо сказала я. — Приедем.
Я положила трубку и несколько минут сидела, глядя в стену. Потом взяла телефон и нашла номер своей подруги, Кати. Она работала риэлтором уже лет семь. Я коротко, без эмоций, изложила суть: адрес, долевая собственность, комната, старушка в доме престарелых.
— Боже, Алиш, — Катя засвистела. — Это классика развода на деньги. Долевка в старом фонде — это ад. Суды, невозможность выделить долю в натуре, прописанные «вечные» жильцы… Ты уверена, что там именно двадцать метров, а не десять, и что это вообще законная продажа? Подожди, я покопаюсь. У меня есть доступ к базам и знакомый в УФРС.
— Спасибо, — прошептала я, и в голосе впервые за дни прозвучала слабая надежда. — Мне нужно знать всё.
— Держись. Я скоро перезвоню.
Вечером мы молча ехали к Людмиле Петровне. Максим сжимал руль так, будто от этого зависела его жизнь. Я смотрела в окно, повторяя про себя, что должна сохранять спокойствие. Никаких слёз. Только факты.
В квартире свекрови пахло пирогом и конфронтацией. За столом, помимо неё, сидела полная женщина с короткой стрижкой и умными, быстрыми глазами — та самая тётя Галя. На столе стоял чай и та самая папка с документами.
— Ну, вот и молодожёны, — встретила нас Людмила Петровна без улыбки. — Садитесь. Галя, это моя невестка, Алина. Алина, познакомься, Галина Степановна.
Женщина кивнула мне оценивающе. Мы сели. Атмосфера была густой, как кисель.
— Я пригласила Галю, чтобы развеять ваши, особенно твои, Алина, сомнения, — начала свекровь.
— Она как собственник и как человек, который в теме, всё расскажет.
Галина Степановна открыла папку.
— Объект, о котором идёт речь, — начала она гладко, как заученную речь, — это доля в трёхкомнатной квартире по адресу… Размер доли соответствует изолированной комнате площадью девятнадцать целых и восемь десятых квадратных метра. Продажа осуществляется в связи с необходимостью мною денежных средств. Цена — ниже рыночной, как жест доброй воли по отношению к Люде и её семье.
Она говорила уверенно, но её глаза бегали. Она скользнула взглядом по Максиму, задержалась на мне.
— А какие документы подтверждают ваше право на продажу именно этой доли? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И нет ли обременений в виде судебных решений о порядке пользования? Или споров с другими собственниками?
Наступила короткая пауза. Людмила Петровна нахмурилась.
— Вот видишь, Галя, я же говорила — начитается всякого в интернете и будет умничать.
— Я не умничаю, — парировала я. — Я задаю вопросы, которые задал бы любой человек перед покупкой недвижимости. Это нормально.
Галина Степановна фальшиво улыбнулась.
— Всё в порядке, милая. Документы в порядке. Свидетельство о праве на наследство у меня на руках. С племянником мы всё уладили, он свою долю не оспаривает. А что касается той… другой жилицы, так она уже давно не проживает, и вопрос с её долей решится в ближайшее время. Это технические детали.
— То есть, технически, пока она жива и прописана, мы покупаем комнату в коммуналке с неизвестным количеством соседей, — резюмировала я. — И надеемся, что вопрос «решится». Это огромный риск.
— Жизнь — это риск! — встряла Людмила Петровна, её терпение лопнуло. — Ты всё видишь в чёрном свете! Галя же всё объясняет!
— Она ничего не объясняет, она говорит общими фразами, — не выдержала я.
— Алина, хватит! — неожиданно строго сказал Максим. Он краснел от смущения. — Давай выслушаем.
Тётя Галя воспользовалась паузой. Она положила руки на стол и посмотрела на меня с мнимым сожалением.
— Дорогая, я понимаю твоё беспокойство. Ты молодая, хочешь красивую жизнь: море, машину. Но вы теперь семья. И муж, как глава семьи, должен думать о фундаментальных вещах. Кстати, я, готовясь к встрече, консультировалась с юристом. Он разъяснил, что деньги, подаренные на свадьбе, являются общей совместной собственностью супругов. Статья 34 Семейного кодекса. Так что решение об их трате должно быть обоюдным, конечно, но… — она сделала театральную паузу, — но если один из супругов категорически против разумного вложения, это ставит под вопрос саму цель создания семьи — благополучие. И в суде, если что, такая позиция будет рассмотрена соответственно.
Она не стала развивать мысль дальше. Она просто посеяла её. Мол, ты против — значит, ты против семьи и благополучия. И ещё намекнула на суд.
Максим смотрел на стол. Людмила Петровна смотрела на меня с вызовом. Галина Степановна — с холодным любопытством.
В моей груди всё сжалось в ледяной, твёрдый ком. Они играли в грязные игры. Играли против меня. И мой муж молча наблюдал за игрой.
— Спасибо за разъяснения, — сказала я, вставая. Голос, к моему удивлению, звучал ровно. — Нам есть что обсудить наедине. Максим, поехали.
Я не ждала, вышла в прихожую и стала одеваться. Через минуту вышел он, бледный, с опущенной головой.
Мы ехали обратно в гробовом молчании. Но теперь это было другое молчание. Тишина перед бурей. Я смотрела в тёмное окно и чувствовала, как та самая холодная ярость кристаллизуется во что-то иное. В решимость. Они разбудили во мне не жертву, а бойца. И у меня уже был на примете один козырь. Оставалось дождаться звонка Кати.
Катя перезвонила на следующий день около полудня. Голос её был деловит и сух — голос профессионала, который видит перед собой не дружескую проблему, а рабочий кейс.
— Алина, слушай внимательно. Я кое-что раскопала. Тот адрес. Квартира действительно трёхкомнатная, в доме 1960 года постройки, капремонта не было никогда.
Я прижала телефон к уху, краем глаза наблюдая, как Максим наливает себе кофе на кухне. Он делал вид, что не слушает, но поза была напряжённой.
— И что там? — тихо спросила я.
— Там натуральный ад. Причём ад юридический, — Катя тяжело вздохнула. — Во-первых, собственников не двое, а трое. Эта самая Галина Степановна владеет 1/3. Её племянник — ещё 1/3. И третья доля принадлежит не просто «старушке». Она принадлежит Елене Викторовне Семёновой, 1938 года рождения. И она не просто «в доме престарелых». Она недееспособна. Решением суда над ней установлена опека. Опекун — её внук. И этот внук как раз и ведёт тяжбу о признании права собственности на долю бабушки через её приобретательную давность, потому что та жила там одной с девяностых. Процесс идёт уже два года.
У меня закружилась голова. Всё было в сто раз хуже, чем я могла предположить.
— То есть, продать свою долю Галина Степановна, может, и может, — продолжала Катя. — Но выделить её в натуре — то есть получить конкретную, изолированную комнату — практически невозможно без согласия всех собственников, включая опекуна недееспособной женщины. А тот опекун на согласие не пойдёт, он сам эту долю хочет заполучить. Твоя свекровья подруга, по сути, продаёт воздух. Право на долю в общем котле, из которого ничего не выделить. А твои триста тысяч утонут в этом котле навсегда. Это даже не инвестиция. Это благотворительность в её карман.
— Есть что-то ещё? — спросила я, чувствуя, как по телу разливается холодная, ясная сила.
— Ещё? Да полно! В квартире прописаны пять человек, включая того самого племянника и его девушку, которые там и живут. И они, я уверена, не горят желанием подселять кого-то нового. А ещё по доле есть задолженность по коммуналке за три года. Тоже приятный бонус для нового собственника. В общем, Аля, это не жильё. Это обуза. Грамотная афера на доверчивых родственников.
Я закрыла глаза и крепко сжала телефон. В груди бушевало торжество, смешанное с новой волной ярости. Они знали. Они все знали. И всё равно пытались впихнуть нам эту развалину.
— Кать, ты можешь прислать мне это всё? Выписки, справки? Кратко, тезисами.
— Уже отправляю на почту. И я дам тебе контакты юриста, который как раз занимается подобными спорами. Он за полчаса всё разложит твоему мужу по полочкам. Бесплатно, за компанию.
— Спасибо. Огромное.
— Держись. И дай им, стервам, прикурить.
Я положила телефон и несколько секунд просто дышала, собираясь с мыслями. Потом поднялась, распечатала пришедшее от Кати письмо и взяла свой ноутбук. С этими бумагами я вышла на кухню, где Максим всё так же мрачно пил кофе.
— Нам нужно поговорить, — сказала я, кладя распечатки на стол перед ним. — И на этот раз поговорить по фактам. Не по чувствам, не по долгу. По фактам.
Он недоверчиво взглянул на листы. Я открыла ноутбук, запустила видеозвонок. Через минуту на экране появился серьёзный мужчина лет сорока — юрист, рекомендованный Катей. Я коротко представила ситуацию.
— Максим, послушайте, пожалуйста, специалиста, — сказала я, отодвигая эмоции в сторону.
В течение следующих двадцати минут юрист спокойно и методично, как на лекции, разобрал всю историю. Он объяснил, что такое общая долевая собственность и почему выделить комнату в старом фонде почти нереально. Он упомянул о судебном процессе с опекуном. Он чётко, со ссылками на статьи Жилищного кодекса, объяснил, что покупка такой доли без согласия всех совладельцев — это билет в бесконечные суды и выплаты долгов. А потом он перешёл к главному.
— Что касается денег, — сказал он, глядя в камеру, — ваша супруга права. Согласно статье 34 Семейного кодекса, имущество, нажитое супругами во время брака, является их совместной собственностью. Деньги, подаренные вам на свадьбу, однозначно попадают под эту категорию, так как были подарены вам как семье. Никакие «личные конверты» здесь не работают, если не было специального письменного соглашения о раздельной собственности. Следовательно, распоряжаться этими деньгами вы можете только по обоюдному согласию. И если один из супругов против сделки, которая, простите, с юридической точки зрения выглядит крайне сомнительной, второй супруг не может её осуществить.
В противном случае, второй супруг вправе требовать в суде признания такой сделки недействительной и раздела оставшихся средств.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.
— Проще говоря, — закончил он, — если вы, Максим, под давлением родственников попытаетесь потратить общие деньги на этот… объект, ваша супруга имеет полное право через суд вернуть свою половину. А учитывая характер «объекта», вторая половина может оказаться просто невозвратной. Вы потеряете и деньги, и, вероятно, семью. Мой совет — бегите от этой сделки как от огня.
Связь прервалась. В кухне воцарилась гробовая тишина. Максим сидел, уставившись в потухший экран ноутбука. Он был бледен как полотно. Он не просто услышал — он наконец-то *увидел*. Увидел цифры, факты, статьи законов. Увидел не «мамину заботу», а холодный, бездушный расчёт, в котором он и я были разменными монетами.
Он медленно поднял на меня глаза. В них не было обиды или злости. Там был стыд. Жгучий, невыносимый стыд.
— Они знали? — прошептал он хрипло. — Мама… она знала всё это?
— Не знаю, — честно ответила я. — Но её подруга-то знала точно. Они пытались продать нам проблему за наши же деньги.
Он закрыл лицо руками и просидел так целую минуту. Потом выдохнул, провёл ладонями по щекам и посмотрел на меня прямо.
— Что мы будем делать?
В его голосе не было прежней растерянности. Был вопрос солдата, готового к бою. Впервые за всю эту неделю он спрашивал «мы».
Я почувствовала, как камень сваливается с души. Я пододвинула к нему листок, на котором было написано всего два слова, обведённые в рамку.
— Мы ставим ультиматум.
Мы не стали тянуть. Я понимала, что любая задержка даст Людмиле Петровне время на новые манёвры, на давление, на слёзы. Надо было бить по горячим следам, пока Максим, ошеломлённый услышанным, твёрд в своём новом понимании.
Мы приехали к ней без звонка. Я позвонила в дверь, и когда она открыла, на её лице сначала мелькнуло удивление, а затем — торжествующая улыбка. Она решила, что мы сдаёмся.
— Ну вот, вошли в разум. Проходите, садитесь, — она поспешила к столу, заваленному вчерашними бумагами. — Галя документы уже почти подготовила…
— Мама, садись, — тихо, но твёрдо сказал Максим. В его голосе был непривычный металлический оттенок.
Она замерла, удивлённо обернувшись. Потом медленно опустилась на стул, глядя на нас с растущим подозрением.
Я положила на стол распечатанные листы от Кати, аккуратную расписку, написанную от руки, и открыла на телефоне запись разговора с юристом, поставив её на паузу.
— Людмила Петровна, мы всё проверили, — начала я без предисловий. — Про ту комнату. Про долги. Про недееспособную собственницу и суд с опекуном. Ваша подруга Галина Степановна пытается продать нам не комнату. Она пытается продать нам многолетнюю судебную тяжбу и долги по коммуналке. За наши же деньги.
Свекровь побледнела, но тут же попыталась взять себя в руки.
— Что за чушь? Какие долги? Ты опять что-то нагуглила? Галя бы никогда…
— Галя бы никогда не сказала правду, — перебил её Максим. Его голос звучал глухо. — Мама, она знала. Она знала всё. А ты? Ты знала, во что втягиваешь нас?
Этот прямой вопрос повис в воздухе. Людмила Петровна задохнулась от возмущения.
— Как ты смеешь так со мной разговаривать? Я твоя мать! Я хотела вам добра!
— Добра? — он рассмеялся, и это был горький, неприятный звук. — Спасибо за такое «добро». Мы бы остались без денег и с вечными проблемами на голове. Это что, новый вид материнской любви?
— Ты… ты находишься под влиянием! — она ткнула пальцем в мою сторону, её глаза наполнились ненавистью. — Она тебе мозги промыла! Она тебя от семьи отрывает!
— Она спасла меня от огромной ошибки! — крикнул Максим, впервые повысив на мать голос. Он встал, оперся руками о стол. — А ты, мама, помогала меня в эту ошибку втолкнуть. Слепо доверяешь какой-то аферистке, но не веришь мне и своей невестке. Где тут логика? Где забота?
Она отшатнулась, словно от удара. Видимо, он никогда с ней так не говорил. В её глазах мелькнул страх — страх потерять контроль.
— Я не буду это слушать! — она вскочила.
— Убирайтесь! Если вы такие умные, то живите сами со своими деньгами! Посмотрим, как вы без моей помощи выкрутитесь!
— Именно так мы и сделаем, — холодно сказала я, тоже поднимаясь. — Без вашей «помощи». И без Гали Степановны. Максим, мы идём.
Но он не двигался. Он смотрел на мать, и в его взгляде была не только злость, но и боль. Боль от предательства, которое он наконец осознал.
— Мама, ты меня слушай и слушай внимательно, — произнёс он, отчеканивая каждое слово. — Это — моя. Жена. Это — моя. Семья. Это — наши. Общие. Решения. И наши. Общие. Деньги. Решать будем мы. Вдвоём. Твоё мнение мы выслушаем, но последнее слово — за нами. Всегда. И эта тема — закрыта. Навсегда. Если ты хочешь быть частью нашей жизни, тебе придётся это принять. Если не хочешь… — он сделал мучительную паузу, — …ну что ж, мне тебя жаль.
Он повернулся и взял меня за руку. Его ладонь была холодной и влажной, но держал он её крепко.
Людмила Петровна стояла, как истукан. Её лицо исказила гримаса гнева и неверия. Она что-то хотела сказать, выкрикнуть, но звук не шёл. Мы вышли, не оглядываясь, и закрыли за собой дверь. Из квартиры донёсся глухой звук — будто что-то тяжёлое упало на пол. Возможно, ваза. Или её представления о нашей жизни.
Мы ехали домой молча. Но это молчание было другим. Оно было очищающим. В нём не было пропасти. Была усталость после боя и тихое, осторожное чувство общности, которое только что прошло через огонь.
Дома он первым делом взял конверт с оставшимися деньгами и отдал его мне.
— Делай с ними то, что мы решили изначально. Всё. Без компромиссов.
Я кивнула. На следующий день мы оформили путёвку. Не в Грецию и не в Турцию. Мы выбрали скромный дом у озера в Карелии, куда можно было уехать вдвоем, подальше от всего этого. Оставшуюся часть мы положили на отдельный счёт — «На машину». А те самые двести тысяч так и остались лежать неприкосновенным запасом. Нашим щитом.
Прошёл месяц. Отношения со свекровью были разорваны. Она не звонила. Максим переживал это тяжело, но без прежних угрызений совести. Он сказал: «Я выбрал ту семью, которую создаю сам. Не ту, в которой родился».
Однажды вечером мы сидели на балконе. Было тихо. Я спросила его:
— Жалеешь?
Он задумался, глядя на закат.
— Жалею, что так долго не видел очевидного. Жалею, что причинил тебе боль. Но о решении — нет. Мы купили не машину и не путёвку. Мы купили кое-что дороже.
— Что? — спросила я.
— Урок. Что нашу семью нужно защищать. Даже от самых близких. И делать это — вместе.
Он взял мою руку. И в этом прикосновении уже не было страха или неуверенности. Была тихая, закалённая в сражении уверенность. Мы прошли через огонь семейных разборок и вышли по ту сторону — сплочёнными. Свекровь так и осталась по ту сторону границы, которую мы, наконец, сумели провести. Жить стало тише. И, как ни парадоксально, — надёжнее.