Представьте себе мир, где гламур — это камуфляж, а билборд — предвестник битвы. Мир, где героиня не ждёт спасения извне, но сама спускается в тёмные переулки, сменив шпильки на боевые сапоги, а вечернее платье — на костюм, балансирующий между доспехом и фетишем. Именно в эту щель между высоким и низким, между пафосом и пародией, в 1994 году уверенно шагнула «Дневная модель» — фильм, который его создатели, вероятно, мечтали забыть, но который культура упорно возвращает из небытия как тревожный и пророческий артефакт. Это не просто неудачная криминальная комедия с бывшей моделью в главной роли; это кривое зеркало, поставленное перед целой эпохой, сгусток её противоречий о женственности, силе, потреблении и самой природе героического. Это история о том, как «потешность» — этот ключевой концепт, вынесенный в подзаголовок, — становится не признаком легкомыслия, а сложной стратегией выживания смысла в пространстве массовой культуры.
«Дневная модель» (Model by Day) существует на сломе эпох — географическом, временном, жанровом. Снятая в Канаде, но впитавшая дух голливудских подвалов середины 90-х, она представляет собой гибрид, хамелеона, не сумевшего или не захотевшего выбрать одну идентичность. Это экранизация маргинальных комиксов, криминальная буффонада, пародия на супергероику и невольная ода эротическому триллеру — всё одновременно. Именно в этой гибридности, в этой нарочитой «неуместности», и заключена её диагностическая сила. Фильм становится «культурным фриком», чья неудача оказалась провидческой. Он подобен ископаемому, по слоям которого — костюма, жеста, сюжетного клише — можно реконструировать ландшафт поп-культуры накануне её цифрового и интертекстуального взрыва.
Костюм как поле битвы: семиотика «лёгкого наряда»
Центром этого ландшафта, его эпистемологической осью, становится тело Фамке Янссен и его репрезентация, сфокусированная в её костюме. Описанный как «излишне лёгкий», вызывающий ассоциации то ли с «сомнительным косплеем», то ли с заведением сомнительной репутации, этот наряд — не просто дань эксплуатационной эстетике прямого видео. Это сложный, многослойный семиотический знак, на котором сталкиваются основные культурные войны 90-х.
Костюм Леди Икс — это одновременно оружие и уязвимость, доспех и соблазн. С одной стороны, он безусловно гиперсексуализирован, конструируя героиню как объект традиционного мужского взгляда (male gaze). С другой — он функционален в рамках условностей жанра: не сковывает движений, позволяя совершать высокие удары ногами; ярок и иконичен, как и полагается облачению супергероя. В этом противоречии заключена фундаментальная дилемма репрезентации женской силы в массовой культуре того времени: чтобы быть могущественной, героиня должна оставаться объектом желания. Её физическая мощь требует эстетической упаковки, приятной патриархальному восприятию. Она может победить десятерых головорезов, но только будучи одетой в нечто, напоминающее роскошное нижнее бельё.
Однако, как отмечается в одном нашем старом материале, этот костюм встроен в более широкий интертекстуальный ряд. Его намёки на ар-деко отсылают не просто к стилю, а к определённому типу женственности — роковой, доминирующей, декадентской. Сравнения с Верой Цицеро из «Клуба Коттон» и Катрин Трамелл из «Основного инстинкта» не случайны. И Вера, и Катрин — классические femme fatale нуара и нео-нуара, использующие свою сексуальность как орудие холодной психологической манипуляции. Лекси из «Дневной модели» — это их «потешная», гротескная версия. Она переносит инструментарий роковой женщины из области символического и психологического в область грубо физического. Она не соблазняет и не интригует — она буквально вышибает дух каблуком. Это деконструкция архетипа через его абсурдное буквализирование: femme fatale, чья «титульная фатальность» выражена не в скрытой угрозе, а в открытом «ударе с разворота»
Но главным «текстом» её тела становится не столько костюм, сколько движение. «Умение лихо махать ногами», основанное на реальном опыте Янссен в тхэквондо, — это ключевой культурный код. В символическом поле культуралистики женская нога, особенно длинная, тренированная, выставленная на показ, обладает особой семантикой. Это и фаллический символ-протез, компенсирующий «отсутствие» традиционной мужской физической мощи, и объект фетишизации, укоренённый в истории искусства и кино, и, наконец, инструмент прямого разрушения. Танец-бой Лекси — это перформанс, где сливаются воедино дисциплина модельной походки и ярость боевых искусств. Каждый удар эстетизирован, превращён в позу, в элемент шоу. Насилие здесь не ужасает, а забавляет; оно становится «потехой», что, с одной стороны, снижает его этический накал, а с другой — подчёркивает его полную искусственность, принадлежность к миру комикса и карнавала. Героиня не убивает — она «зачищает» криминальный фон, совершая ритуальный танец силы.
Шизофрения как норма. Лекси vs Леди Икс и метафора идентичности
Имя героини — Лекси — программа, зашифрованная в самом звучании. Отсылка к латинскому «lex» (закон) помещает её в сердцевину социального противоречия. Она — персонификация закона, но действует исключительно вне его, в образе вненаходимой Леди Икс. Она — правопорядок, вынужденный существовать в обход дискредитированных официальных институтов. Полиция в фильме показана как косная, неэффективная сила, лишь по пятам преследующая подлинную героиню. Эта дихотомия отражает глубинное недоверие эпохи к системной власти, характерное для пост-холодновоенного, пред-дигитального времени, когда старые институты трещали по швам, а новые ещё не возникли.
Но более глубокая метафора заключена в самом расколе её идентичности, мастерски схваченном в альтернативном варианте названия — «А днём она была моделью...». Эта фраза — ключ к пониманию фильма как культурного симптома. Дневная жизнь Лекси — это жизнь на поверхности, в мире симулякров: гламура, билбордов, мгновенной, тиражируемой красоты. Она — продукт, товар, изображение. Её тело днём функционирует как знак в системе моды и рекламы. Ночная же жизнь — это погружение в «тёмное подбрюшье» города, в пространство реального действия и архаичного, почти мифологического правосудия («мести»). Ночью она из объекта потребления превращается в активного, действующего субъекта.
Это не просто сюжетный приём «тайной жизни». Это гиперболизированная метафора шизофрении современного человека, ставшей к концу XX века не патологией, а новой нормой. Мы все живём в режиме постоянного переключения между аватарами: профессиональным «я», социальным «я», приватным «я». Лекси доводит эту логику до абсурдной буквальности. Её «я» не просто меняет маски — оно раздваивается на две радикально противоположные сущности, а костюм становится магическим, почти шаманским порталом между ними. Её секретное убежище, «полное загадок и интриг», где её тренируют «бывшие спецназовцы», — это метафора подсознания, внутреннего «святая святых» (sanctum sanctorum), где выковывается её подлинная, сильная сущность, противостоящая поверхностному дневному образу.
Парадоксально и то, что её альтер эго рождается из материала её же дневной профессии. Буква «X» на костюме — это не только знак тайны (икс как неизвестное) и отсылка к её медийному альтер эго («Леди Икс»), но и, возможно, намёк на крест, на пересечение, на точку схождения противоположностей. Она сражается с преступностью, используя визуальные коды и эстетику того самого мира гламура и поверхностности, который, казалось бы, должен быть ей враждебен. Это создаёт мощный сатирический эффект: индустрия, производящая образы пустоты, неожиданно становится источником символов для подлинного, пусть и гротескного, героизма.
Интертекстуальный хаос. «Дневная модель» как «непроизвольный мостик»
Одна из ключевых мыслей нашего прошлого материала — утверждение, что этот малобюджетный фильм стал «непроизвольным мостиком между несколькими классическими криминальными фильмами». Это точное наблюдение выводит анализ за рамки самого объекта, помещая его в плотное силовое поле культурных влияний и предвосхищений. «Дневная модель» — это продукт коллективного бессознательного своей эпохи, хаотичный коллаж из её главных трендов.
Наиболее очевидное и провидческое сравнение — с «Убить Биллом» Квентина Тарантино (2003-2004). Беатрикс Киддо и Лекси — духовные сёстры, разделённые десятилетием. Обе — белые женщины, владеющие боевыми искусствами, носящие яркие, почти карнавальные костюмы (жёлтый у Киддо, ядовито-бирюзовый у Лекси) и ведущие личную войну против стилизованного преступного мира. Однако если «Убить Билла» — это рефлексивная, кинолюбивая, выстроенная как постмодернистская ода жанрам сага, то «Дневная модель» — её наивный, неотрефлексированный, почти «дикий» предшественник. Она делает схожее — смешивает жанры, эстетизирует насилие, играет с поп-культурными клише, — но без какого-либо пафоса или претензии на высокое искусство. Она — прото-Тарантино, существовавший в подполье кинопроката до того, как Тарантино канонизировал эту эстетику.
Связь с «Клубом Коттон» (1984) и «Основным инстинктом» (1992) помещает фильм в другой контекст — контекст эротического триллера, переживавшего пик популярности в начале 90-х. Эти фильмы исследовали тёмные, деструктивные связи между сексуальностью, властью и насилием. «Дневная модель» заимствует их внешние атрибуты — сексуализированную героиню, криминальный антураж, атмосферу опасности, — но полностью выхолащивает психологическую глубину и напряжённость, заменяя их энергией комедийного экшена. Она десакрализирует серьёзный, почти сакральный жанр, превращая его в «потешное» зрелище.
Наконец, нельзя игнорировать связь с супергероикой, которая в середине 90-х ещё не стала всепоглощающим мейнстримом. За четыре года до выхода «Людей Икс» (2000) Брайана Сингера, Фамке Янссен уже стала «Леди Икс». Ирония истории в том, что в знаменитой саге она сыграла Джин Грей, чья сила — телекинез, телепатия — сугубо внутренняя, психическая, а её апогей, Тёмный Феникс, является воплощением внутреннего конфликта и саморазрушения. Лекси — её полная противоположность: её сила чисто внешняя, физическая, а конфликт направлен вовне. Тем не менее, сам факт этого кастинга показателен: продюсеры уловили в Янссен тот самый уникальный сплав элегантности, отстранённости и скрытой мощи, который был впервые, пусть и неуклюже, опробован в «Дневной модели». Этот фильм стал для актрисы творческой лабораторией, полигоном для отработки амплуа «опасной красавицы», которое позже принесло ей мировую известность.
«Потешный» феминизм: между присвоением и деконструкцией
Где в этой криминально-потешной истории находится феминизм? Указываем на наличие «определённого феминистского подтекста, хотя и не выраженного прямолинейно». Действительно, Лекси — это явная деконструкция патриархального мифа о «слабой женщине», нуждающейся в защите рыцаря или системы. Она самодостаточна, активна, физически сильна и сама является защитницей для других «беззащитных девушек». Она не зависит от мужчин ни эмоционально, ни физически, а её пространство — убежище — сугубо женское (хотя и с мужскими инструкторами, что вносит любопытную амбивалентность).
Однако этот феминизм можно охарактеризовать как «потешный», «поп-» или даже «спекулятивный». Он заимствует риторику женской эмансипации и силы, но упаковывает её в форму, остающуюся угодной и безопасной для доминирующего мужского взгляда. Сила героини должна быть прежде всего зрелищной, эстетизированной; её тело, даже в акте насилия, должно оставаться объектом желания. Она не оспаривает фундаментальные правила игры патриархальной культуры репрезентации; она просто играет в них лучше мужчин, побеждая их на их же поле — поле физической конфронтации. Её бунт — это не бунт против системы, а бунт внутри системы, принимающий её условия, но меняющий расстановку фигур.
Именно этот компромисс, эта внутренняя противоречивость образа, вероятно, и вызывали дискомфорт у самой Фамке Янссен, стремившейся к сложным драматическим ролям. Актриса оказалась заложницей образа, который, при всей внешней прогрессивности, был глубоко спекулятивен и эксплуатационен. Он использовал идею женской силы как маркетинговый ход, как аттракцион, а не исследовал её психологическую или социальную сложность. Для культуролога же эта двойственность делает «Дневную модель» бесценным объектом. Фильм становится точкой кристаллизации дискуссии о том, как массовая культура конца XX века начала присваивать, коммерциализировать и деполитизировать феминистские идеи, превращая их в безопасный, легко потребляемый товар, в «потеху».
Заключение. Пророчество неудачника
«Дневная модель» — это не шедевр. По меркам традиционной кинокритики, это в лучшем случае курьёз, а в худшем — провал: наивный, сумбурный, стилистически неоднородный. Однако его непреходящая культурологическая ценность заключена именно в этой маргинальности и «неудачности». Он опередил своё время, интуитивно нащупав тренды, которые определят поп-культуру XXI века.
Он стал «непроизвольным мостиком» не только между отдельными фильмами, но и между целыми культурными парадигмами — между относительно наивным, жанрово чётким кинематографом конца XX века и эрой тотального интертекста, рефлексии и гибридизации, которая наступит с новым тысячелетием. Он — недостающее звено в эволюции экранного образа сильной женщины: между роковой femme fatale классического нуара, психопатологическими героинями эротического триллера 90-х (Верховен) и стилизованными, ироничными воительницами постмодернистского экшена (Тарантино, братья Вачовски). Он же стоит у истоков той визуальной эстетики «девушки-кошки», которая, пройдя долгий путь, найдёт своё место и в гигантских супергеройских франшизах.
Фамке Янссен может и не любить вспоминать эту роль, и её чувства, как творца, попавшего в ловушку коммерческого эксперимента, абсолютно понятны. Но именно «Дневная модель», с её «лёгким нарядом» и «лихим маханием ногами», является ключевым артефактом для понимания сложного пути, который проделала массовая культура в осмыслении женской субъектности, силы и героизма. Этот фильм напоминает нам, что культурная эволюция движется нелинейно. Часто не гении и шедевры, а именно маргинальные, курьёзные, «неудачные» проекты, подобно генетическим мутациям, случайно находят ту самую формальную или смысловую формулу, которая позже будет тиражирована, отрефлексирована и возведена в канон. Криминально-потешная история о девушке с билборда, решившей стать богиней уличного правосудия, оказалась в итоге правдивее и пророчее, чем могли предположить её создатели. Она доказала, что двойная жизнь — это не аномалия, а новая реальность идентичности, и что самый глянцевый, коммерциализированный образ на поверхности может скрывать — и порождать — самую яростную и архаичную битву в тени.