Когда‑то, в первый год её жизни здесь, Игорь помог ей донести тяжёлые сумки из магазина. Поставил на кухонный стол, улыбнулся:
— Елена Григорьевна, вы крепкая. Я бы не дотащил.
Она засмеялась. Он казался добрым тогда.
К обеду она приготовила гороховый суп и запекла курицу с картошкой. Игорь любил сытное, основательное — «по‑мужски», как он говорил.
Елена старалась: морковь резала мелко, лук пассеровала до золотистого цвета, курицу мариновала в горчице и майонезе. Накрыла на стол к двум часам.
Игорь вышел из кабинета, сел, попробовал суп. Лицо его не изменилось.
— Пересолила.
— Мне кажется, нормально.
— Тебе кажется? — Он отодвинул тарелку. — Всегда так. Либо пересоленная, либо пресная. Середину найти не можешь.
Он взял кусок курицы, откусил, прожевал молча, встал и унёс тарелку к себе в комнату.
Елена осталась сидеть за столом одна. Попробовала суп. Соль была в самый раз.
Телефон зазвонил, когда она мыла посуду. Ольга.
Голос у дочери был уставший, сухой:
— Мам, ты дома?
— Да, доченька.
— Слушай, рубашки не трогай, ладно? Он сам погладит.
— Я просто хотела помочь…
— Мам, пожалуйста. Он не любит, когда другие его вещи трогают. Давай не будем его нервировать.
Пауза.
Елена слышала шум офиса на том конце — стук клавиш, голоса, телефонные звонки. Ольга там, в другом мире. В мире, где она кому‑то нужна, где её работа имеет значение.
— Хорошо, Олечка.
— Ладно, мам, я побежала. Вечером увидимся.
Гудки.
Елена положила трубку на стол. Посмотрела на стопку глаженых рубашек, аккуратно сложенных на стуле. Она гладила их утром, пока Игорь был в душе. Хотела помочь, хотела быть полезной.
Взяла стопку, отнесла обратно в комнату. Положила на кровать к не поглаженным.
Вечером она приготовила гречку с тушёной говядиной. Накрыла на стол к семи.
Ольга пришла с работы. Сели ужинать. Елена разлила чай, поставила тарелки.
Игорь посмотрел на гречку, поднял на неё взгляд:
— Опять гречка. Сколько можно?
— Я думала, ты любишь…
— Когда это я говорил? — Он отодвинул тарелку. — Надоело одно и то же.
Елена растерялась. «Неделю назад он сам просил: „Давай завтра гречку сделаешь?» А она запомнила, записала даже в блокнот, чтобы не забыть купить крупу.
— Ведь… ну ты же сам просил недавно, — тихо сказала Ольга, не поднимая глаз от тарелки.
— Недавно — это не значит каждый день! — Голос его повысился.
— Надоело. Понятно?
Ольга вздохнула, но промолчала. Взяла вилку, начала есть.
Елена стояла у плиты, чувствуя, как внутри всё каменеет. Хотелось сказать: «Я всего лишь хотела тебе угодить». Хотелось крикнуть: «Я стараюсь изо всех сил!» Но она молчала.
Игорь поел немного, встал, ушёл к себе.
Ольга доела, унесла тарелку в раковину.
— Мам, я пойду полежу. Устала.
— Хорошо, доченька.
Дочь ушла. Елена осталась одна на кухне. Села за стол, положила голову на руки. Так сидела долго, пока за окном не стемнело совсем.
В своей комнате она закрыла дверь, села на кровать, достала из‑под подушки шкатулку — не ту, где лежала брошь, а другую, плоскую, перевязанную атласной лентой. Письма… Двадцать три письма от Михаила, сохранённые за 45 лет. Командировки, санаторий, когда он лежал с радикулитом, один раз — в больнице после операции.
Он писал ей почти каждый день, даже если уезжал на неделю. Длинные письма на нескольких страницах — мелким, аккуратным почерком.
Елена перебирала конверты, читая даты. Вот это — 1976‑й, когда Ольге было три года. Вот — 1981‑й, после его операции. А это — 1987‑й, июнь, Ленинград.
Она осторожно вынула письмо из конверта. Бумага пожелтела, по краям потёрлась, но почерк остался чётким, узнаваемым. Она провела пальцами по строчкам, будто прикасаясь к руке мужа.
«Леночка, моя дорогая! Сижу в гостинице „Октябрьская“, в окно вижу Невский проспект. Белые ночи — совсем не спится, светло, как днём. Красиво здесь, Леночка, но без тебя всё не то.
Вчера ходил в Эрмитаж, стоял перед „Данаей“ Рембрандта и думал о тебе. Помнишь, мы хотели сюда вместе приехать?*
Хочу тебе сказать кое‑что важное. Ты — самый сильный человек, которого я знаю. Помнишь, как в семьдесят девятом я болел три месяца, и ты одна тащила всю семью…»
— Ты работала, Олю в садик водила, меня в больницу возила — и ни разу, слышишь, Леночка? Ни разу не пожаловалась. Не сказала: «Мне тяжело». Просто делала, что нужно. Я всегда восхищался твоей силой.
Но сила — это не только нести тяжесть. Сила — это ещё и знать, когда нужно остановиться.
Помни, Леночка: твоё достоинство — это то, чего никто не может отнять. Никто, кроме тебя самой. Живи так, чтобы, глядя в зеркало, ты узнавала себя. Чтобы видела там ту женщину, которую я люблю: гордую, свободную, сильную.
Я люблю тебя именно за эту силу. За то, что ты умеешь оставаться собой, чтобы ни случилось.
Приеду послезавтра. Привезу тебе янтарь — видел в магазине брошь красивую. Ты у меня птичка. Вольная. Должна летать высоко.
Целую.
Твой Миша.
Слёзы капали на бумагу, размывая чернила. Елена прижала письмо к груди, качаясь взад‑вперёд. Плакала беззвучно, судорожно — как плачут, когда сдерживались слишком долго.
«Миша, если бы ты видел меня сейчас… Если бы ты видел, как я живу. Как боюсь лишний раз вздохнуть. Как извиняюсь за то, что существую.
„Глядя в зеркало, ты должна узнавать себя…“
Я себя не узнаю, Миша. Совсем не узнаю».
На следующий вечер Игоря не было дома — уехал на какую‑то встречу. Ольга сидела на диване с ноутбуком, разбирала рабочие документы.
Елена долго ходила по своей комнате, собираясь с духом. Потом вышла, села рядом.
— Оля, я тут подумала… — Она сглотнула. — Может, мне лучше вернуться в свою квартиру?
Ольга подняла глаза, отвлекаясь от экрана.
Пауза.
— Куда ты пойдёшь, мам? Квартира же сдана. На два года договор.
— Я могла бы расторгнуть…
— А деньги? — резко спросила Ольга и закрыла ноутбук. — Мы рассчитываем на эту аренду. Она очень помогает. Особенно сейчас, когда у Игоря проблемы на работе.
Тишина легла между ними — тяжёлая и липкая. Елена смотрела на дочь и понимала: «Не о тебе мы беспокоимся, а о деньгах. 25 000 рублей в месяц, которые арендаторы платят исправно».
— Мам, просто потерпи, — смягчилась Ольга и коснулась её руки.
— У Игоря сейчас трудности на работе. Он нервный, срывается. Скоро всё наладится, вот увидишь. Он неплохой. Просто устаёт.
Елена кивнула.
— Хорошо.
Встала, вернулась в свою комнату, закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, зажав рот ладонью. Что‑то внутри треснуло и раскололось на мелкие осколки.
Следующим вечером она готовила салат: резала огурцы, помидоры, болгарский перец. Думала о разговоре с Ольгой. «Мы рассчитываем на эту аренду…» Значит, дело не в заботе. Не в том, что одной матери тяжело, а в деньгах.
Нож соскользнул. Боль пришла не сразу — сначала холод, потом жжение. Елена посмотрела вниз: указательный палец левой руки рассечён глубоко, почти до кости. Кровь хлынула обильно, тёмно‑красная, капая на разделочную доску.
Она тихо вскрикнула, зажав палец правой рукой.
Дверь кухни распахнулась.
— Что случилось?
— Порезалась…
— Ничего, сейчас.
Игорь посмотрел на кровь, на нож, на её лицо. Поморщился, как всегда.
— Не можешь аккуратно, да?
Не шагнул ближе. Не спросил: «Глубоко? Может, в травмпункт?» Просто развернулся и ушёл.
Елена стояла, зажимая рану. Кровь просачивалась между пальцев, стекала на пол. Она подошла к раковине, подставила руку под холодную воду. Вода окрасилась розовым. Палец пульсировал, боль нарастала.
Идти за пластырем нужно в ванную — через всю квартиру. Горло перехватило. От боли или от обиды — уже не понять.
Она прижала палец к груди, оставив красный след на кофте, и пошла. В ванной открыла аптечку одной рукой. Пластыри — на верхней полке. Встала на носочки, дотянулась, чуть не уронила, взяла большой пластырь, попыталась открыть упаковку зубами. Не получилось. Положила на край раковины, порвала свободной рукой, заклеила рану, туго обмотав вокруг пальца.
Кровь просочилась сквозь ткань почти сразу.
Вернулась на кухню, вытерла пол тряпкой, доделала салат. Резала оставшиеся овощи медленно, левой рукой почти не пользуясь.
Ольга пришла через полчаса. Увидела пластырь:
— Мам, что с рукой?
— Порезалась. Ничего страшного.
— Ну надо же аккуратнее, — вздохнула дочь, повесив куртку. — Ты же не маленькая.
Елена молча кивнула.
Внутри звучало тихо, отчётливо: «Даже когда мне больно, я виновата».
Ночь. Темнота. Тишина, нарушаемая только гулом холодильника на кухне.
Елена лежала на спине, смотрела в потолок. Палец пульсировал — боль тупая, назойливая. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что грызла изнутри.
Она вспоминала Михаила: как он однажды вступился за неё перед соседом, который нахамил ей в очереди; как всегда спрашивал: «Леночка, ты как? Не устала? Давай я сам сделаю»; как целовал порезанный палец, когда она резала хлеб и нож соскочил: «Моя бедная девочка…»
Как он защищал бы её сейчас?
Фраза из письма крутилась в голове, как заезженная пластинка: «Глядя в зеркало, ты должна узнавать себя».
Елена закрыла глаза и ясно, отчётливо подумала: «Я себя не узнаю. Совсем».
«Так больше нельзя. Но куда идти? Квартира сдана. Денег на аренду другого жилья нет, пенсия маленькая, всё уходит на еду. Да и Ольга не одобрит — они рассчитывают на те 25 000…»*
Но так жить невозможно. Это не жизнь. Это медленное умирание.
Она повернулась набок, прижав больную руку к груди. Решение созревало где‑то в глубине, ещё не оформившись в слова.
«Утром позвоню Нине Павловне, спрошу совета. Может, она знает, что делать? Может, есть выход? Должен быть выход».
За окном каркнула ворона. Забрезжил рассвет — серый, холодный, ноябрьский.
Елена закрыла глаза и провалилась в тревожный, рваный сон, где Михаил держал её за руку и говорил:
— Летай, птичка. Летай высоко.
Утро выдалось тихим. Игорь уехал рано — какие‑то переговоры. Ольга ушла на работу, едва коснувшись губами кофе.
Елена осталась одна в квартире, где тишина давила на плечи.
Она сидела в своей комнатке, держа в руках телефон. Экран светился. Контакт — «Нина Павловна». Палец завис над кнопкой вызова.
Нажать или нет? Рассказать или промолчать? Продолжать жить так, будто всё в порядке, или наконец признаться, что тонешь?
Нажала.