О томской рок-тусовке конца 1980-х, Славе Шатове, братьях Лищенко, Юле Шерстобитовой, группе БУДНИ ЛЕПРОЗОРИЯ в интервью «Машбюро» рассказывает Глеб Успенский.
Расшифровка интервью МАШБЮРО с Глебом Успенским (БУДНИ ЛЕПРОЗОРИЯ, ОЖОГ). Москва, 03.11.25. Часть 3
- МАРИЯ ЧЕРНОВА: – Поговорим о сибпанке. Как он на тебя повлиял? С кем был знаком из знаковых фигур?
ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ: – Когда говорят про сибирскую музыку, конечно, вспоминают Егора Летова, ГРАЖДАНСКУЮ ОБОРОНУ, Янку Дягилеву. И у меня тоже спрашивали: «А вы с ними знакомы были?» Нет, лично я не был знаком ни с Егором, ни с Янкой. Но уже позже, в двухтысячных годах, когда я приезжал из Томска или из Кемерово с концертом в Новосибирск, у меня была такая традиция: я покупал фляжечку коньяка или водочки – и шёл к Янкиному дому. И там стоял, хотя бы полчасика. Потому что… это было важно. Вообще это так странно… что на тебя влияет... С ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНОЙ было понятно – слушал в молодости, потом вообще не слушал… Но вышел альбом «Долгая счастливая жизнь» – и это было настолько для меня хорошо и в точку, что я снова стал слушать какие-то вещи. Янка в свое время прошла вообще мимо, а потом было просто необходимо её слушать.
В 90-м году с БУДНЯМИ ЛЕПРОЗОРИЯ мы не оказались на фестивале «Рок-Азия», который Женя Колбышев делал. Там Янка выступала. Была возможность пересечься, но не срослось. Зато в Томске была и есть сейчас Юлька Шерстобитова, подруга Янки, которой посвящена песня «Я оставляю ещё полкоролевства». И записи ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ, ходившие на Южной в общагах в конце 80-х-начале 90-х – это всё, что привозила Юлька от Егора. Всё это расходилось-тиражировалось. Потом спустя какое-то время, когда мы с Юлькой много позже пересеклись, она рассказала, что у нее есть кассетная запись декабря 1987 года с Янкой, записанная у Манагера. Это чуть ли не первая запись Янки.
Когда пишут про лукичевский квартирник у Егора, говорят, что знаменитая запись – это типа с кассетника Юльки Шерстобитовой. На самом деле есть просто два варианта: то, что записывала Юльча, и то, что записывал Егор. И вышла, конечно, Егоровская запись. А Юлькина тоже есть – она даже оцифрована. Это вроде одно и то же, но варианты разные.
И вот эта запись с Янкой – «дописка» на кассете. Там несколько песен, пять или шесть всего, записанных на кассетный магнитофон. Оставалось место, записали, и в конце Янка и Юлька вдвоём поют «Думы окаянные», и дальше запись обрывается, потому что закончилась пленка.
С Шерстобитовой мы знакомы, потому что у Юльки была группа НЕКИЕ СТЕКЛЯННЫЕ ПУГОВИЦЫ, и мы один или два раза выступали вместе. Был такой фестиваль замечательный «Праздник битого яйца». Там выступали ДЕТИ ОБРУБА, ПЕРЕДВИЖНАЯ ХИРОСИМА – в единственном числе тогда еще. Вообще все томские музыканты друг друга знали. С Шатовым мы пересекались в общаге, могли за жизнь зарубаться часами. В музыке мы в чем-то друг друга не принимали, а по каким-то жизненным позициям сходились.
Также у Юльки в архиве была запись с томского выступления КЛАКСОН ГАМ. Я оцифровывал эту бобину. Когда «Бультерьер» выпускали на диске антологию КЛАКСОН ГАМ – это была как раз та самая запись томского выступления в «Хобби-центре».
С Бэбиком, Олегом Лищенко, мы знакомы, как говорится, через два рукопожатия. При жизни не то что бы не получилось, не было возможности познакомиться – разными путями шли. Мне очень нравятся пикклаксоновские песни, но вот Бэбиковские особенно близки по духу, по мировидению, чему-то такому, по лирике... Я даже на своих концертах иногда исполняю его «Я вор», «Гражданин Убийца»... На самом деле как лирик он замечательный. При всем напоре, при всей грязи, которая есть в звуке… Но это нисколько не отменяет его лирического взгляда на мир.
Мне кажется, что оба брата, кстати, и Эжен тоже, – лирические персонажи. Потому что ПИК КЛАКСОН – это акустические виолончели, флейты… Кстати, насколько я знаю, первые записи Летова были как раз у братьев Лищенко.
Юльке я вообще безумно благодарен за эти вещи. Как-то получилось, что у нас было время, когда мы вместе делали что-то и не очень плотно общались. Но спустя время Юльча ко мне в гости приходила, а когда Лукич приезжал в Томск, я делал его концерты, и потом мы у меня сидели, про все эти вещи разговаривали, вспоминали.
- У тебя есть версия, почему в Томске появилось столько оригинальных музыкантов?
– Ситуация была такая. Томск, Новосибирск, Кемерово – три города рядом, и при всем при этом в Кемерово как таковой рок-тусовки не было. То есть была какая-то движуха художников, были и группы, но как таковой «волны» не было. Новосибирск – большой город, студенческий. Началось всё там: КАЛИНОВ МОСТ, ПРОМЫШЛЕННАЯ АРХИТЕКТУРА, БОМЖ, ПУТТИ – куча групп. Томск – город небольшой, 500 тысяч населения, шесть вузов. Это студенческий город, плюс здесь был создан первый университет в Сибири.
Сначала у нас появились КОНСТРУКЦИЯ, ДЕТИ ОБРУБА, ПЕРЕДВИЖНАЯ ХИРОСИМА (тогда еще в единственном числе), БУДНИ, АЛЕФ, потом ДУХИ ЦЕХА – и все эти группы были разные. И это была такая коллаборация… Но если в Новосибирске движуха длительная получилась, живучая, то в Томске была вспышка – и потом разошлись все. Шатов погиб, ДЕТИ ОБРУБА рассосались, Федяев тоже в 1996 году уехал. Мы какое-то время ещё были…
Но при этом томскую музыку по стране знали. Федяевские песни крутили по «Радио России» в «Тихом параде», ХИРОСИМЫ – в «Экзотике» или «Программе А» показывали клип на «Крысы и доллары», ДЕТИ ОБРУБА на «Сырке» выступали. Мы ездили на гурьевский фестиваль, на «Аврору» в Питер. Движуха была, но она напоминала всплеск: побыло-побыло и разошлось. Парадокс в том, что всё было такое разное и действительно интересное, непроходное. Шатов, например, повлиял на кучу народа – те же ОЖОГ, АДАПТАЦИЮ, которые перепевали ХИРОСИМЫ.
- Сибпанк кажется довольно агрессивной музыкой. Ты сказал, что КЛАКСОН ГАМ тебе очень нравился, но они более мягкие, что ли. Давай поговорим о твоей любимой музыке…
– Если говорить о том, что меня первое цепануло действительно такое панковское – это была группа БОМЖ. В 1988 году у них состоялось два концерта в Томске в Доме культуры Политехнического института. При какой-то жесткости Джоника, вокалиста БОМЖЕЙ, даже когда он про доктора Менгеле пел или «Выше стропила, плотники», все равно в их песнях было что-то лирическое. Кстати, я даже несколько раз на каких-то своих концертах исполнял «Нину Хаген», потому что она мне очень нравится: «В Трептов-парке сегодня праздник…»
Очень хорошо помню, как Дима Лукич говорил, что Янку они вообще не воспринимали и что он терпеть не мог, когда она начинала петь свои протяжные песни. Но у того же Лукича с Летовым – куча разночтений. У каждого своя ниша. Есть дружба, а есть то, что ты делаешь. Тут не важно, нравится тебе, не нравится, но корни одни. Понятно, что, того же Лукича тоже воспринимают через летовскую призму. Но мне кажется, кому надо было, слушали Димкины замечательные нежные песни. Я помню, как мой хороший приятель Андрей Бетенеков – Дюдя, который рисовал обложки к нескольким альбомам ДУХОВ ЦЕХА, говорил: «Блин, сидит во-о-от такой мужик, а поет «Похождения лесного муравья»… С другой стороны, когда я первый раз услышал Лукича, это была как раз кассета «Девочка и рысь», которая, собственно, с этой песни и начинается…
- Я читала описание к альбому «Девочка и рысь». Там Лукич прямо говорит, что сибпанк – это же протест, мы должны пробить эту реальность, но я решил пробивать ее не агрессией, а любовью.
– «Девочку и рысь» они с Каргополовым записали. Первый раз я слушал эту кассету в 1996 году, и не понял, что это. Конечно, я был наслышан про Черного Лукича, хотя с Димой не был знаком тогда. Мы познакомились чуть позже – в 97-98-м. Проходит какое-то время, может, месяц-два. Я снова вставляю кассету – и потом понимаю, что песни «Светлячок», «Про дождинки» я проматываю и начинаю опять слушать. Меня зацепило. Хотя первая реакция была совершенно обратной. Напор – это, конечно, хорошее дело. Напором, мощью ты пробьешь. А тихо сказать что-то и пробить – сложнее. Понятно, почему в итоге у Димы была своя публика, а у Летова своя, хотя они где-то и пересекались. Лукич говорил своим голосом. И мне это близко. Как с тем же Бэбиком. Потому что при всём том раскордаже он говорил какие-то… не то что нежные, но такие… сокровенные вещи. То, что не становится лозунгом или цитатой. Когда захочешь что-то процитировать, вытащишь другую фразу. А это так и останется внутри, потому что это что-то такое, что только для тебя.
- Но это же очень большая смелость – так сказать.
– Конечно. Смелость – даже показать свою беззащитность. Чтобы это сделать, нужно не стрематься. Просто взять и сказать: я такой. И всё. Взять того же Мамонова в поздний период. Он может говорить о Боге, а потом спеть наилирическую песню о любви – «Волосы твои на ветру». Но люди, которые приходили на его концерты, помнят старое «Муха-источник заразы». А когда песня просто внутреннее переживание: «То спишь, то не спишь…» Это тоже панк-рок. Мы ведь все в чём-то фасеточные, как глаза у стрекозы. Есть люди целенаправленные – бьют в одну точку. У кого-то это очень хорошо получается, кого-то это губит. А есть те, кто сегодня – про одно, завтра – про другое, но это нормально показать себя с разных сторон. Сегодня тебе придумалась простая песня, завтра – с подтекстом.
Я помню ещё со времён БУДНЕЙ: после выступлений у людей было два состояния после концерта. Либо состояние мира, покоя, либо состояние какой-то внутренней разрухи, злости – когда они считывали твою собственную, не направленную на них злость. Но бывало, что те же самые песни ты исполняешь, а от тебя идёт что-то хорошее. И мне кажется, важнее сохранить именно второе. Потому что «дать говна» – много ума не надо. Особенно когда ты не первый день что-то делаешь.
Конечно, сложно об этом говорить. Я помню, году в 2017-м или 2018-м выступал в Новосибирске на «Студии 312» у Антона Метелькова. Потом прочёл отзыв про своё выступление, где было сказано, что мои тексты «спасала музыка». И я даже понимаю, почему. Потому что я пишу как поэт, но не стесняюсь того, чего стесняются поэты. Песня – это не стихи. В стихах ты один на один со словом – там свои законы. В песне есть музыка – здесь другое. Я не стесняюсь глагольных рифм, повторений – это мой язык.
Раньше бывало: наступала пауза – ничего не придумывается. Уходишь не то что в депрессняк, но в такое состояние: а сделаешь ли ещё что-нибудь? А потом это проходит. Сейчас у меня нет этого страха – «не придумывается, значит, плохо». Это нормально. Значит, в какой-то момент придумаешь что-то другое, другого плана. Не обязательно держаться одного направления. Мне всегда помогала разносторонность – и в том, что ты читаешь, слушаешь, и в том, что жизнь складывалась так, что я шёл разными дорогами, пересекался с разными людьми.
С 2012-го года я стал придумывать музыку и песни для спектаклей, в том числе детских. В 2018-м я устраивал концерт Сергея Летова в Ханты-Мансийске, мы с ним гуляли и разговаривали как раз про музыку к спектаклям. Оба сошлись на том, что это кайф, когда тебя ничто не ограничивает. Потому что на концерте что-то может быть воспринято в одном ключе, а в контексте спектакля те же самые странные звуки работают совсем по-другому. Поэтому даже делая музыку для детских спектаклей, у меня нет границ – я использую всё, что приходит в голову.
С песнями для детей сложнее – они должны работать и для ребёнка, и для взрослого, который его привёл. Я вывел для себя какие-то законы в этом жанре. Но у меня есть музыка и ко взрослым спектаклям: «Любовь к трём апельсинам», «Река Потудань» по Платонову. Песня «Беги за ней», которую я играл на «Обратной перспективе», не вошла в платоновский спектакль, но я её оставил для себя.
Продолжение следует.
Больше материалов читайте на канале «МАШБЮРО: сибирское сообщество рок-н-ролла». Мы ВКонтакте и в Telegram. Присоединяйтесь! ДИСКИ, МЕРЧ, ПЛАСТИНКИ: https://vk.com/market-201028373
ЧИТАЙТЕ НАЧАЛО: