— Ты что, выкинула торт, который я пекла три часа?! Он же на день рождения Димы! Гости через два часа придут! — Вера стояла у открытого мусорного ведра и смотрела на останки своего шедевра, не веря собственным глазам.
Свекровь Нина Григорьевна невозмутимо протирала стол тряпкой, даже не поворачиваясь.
— Не ори, соседи услышат. Я тебя спасла от позора. Этот торт был сырой внутри. Гостей бы отравила.
Вера опустилась на табурет, чувствуя, как ноги отказываются держать. Ещё утром всё было прекрасно. А теперь...
А теперь она сидела на собственной кухне и понимала, что три года брака были лишь прелюдией к настоящей войне.
Дима праздновал тридцатипятилетие.
Вера готовилась к этому дню целую неделю. Составила меню, закупила продукты, украсила квартиру шарами и гирляндами. Торт она решила испечь сама — шоколадный, с вишнёвой прослойкой и сливочным кремом. Рецепт достался ей от бабушки, и каждый, кто пробовал этот торт, закатывал глаза от удовольствия.
Она встала в шесть утра, чтобы всё успеть. Коржи получились идеальными — пышные, ровные, с характерными трещинками по краям. Крем взбился в воздушное облако. Вишни, заботливо вымоченные в коньяке, блестели как рубины.
К полудню торт был собран и отправлен в холодильник — пропитываться.
Вера приняла душ, накрутила волосы и даже успела накрасить ногти. Всё шло по плану.
А потом приехала свекровь.
Нина Григорьевна имела ключи от их квартиры «на всякий случай». Этот случай наступал подозрительно часто: то она «мимо проходила», то «решила проведать», то «привезла Димочке витамины». Каждый её визит оставлял после себя переставленную мебель, выброшенные «просроченные» продукты и длинный список замечаний к Вериному хозяйству.
Сегодня свекровь явилась без предупреждения. Вера как раз была в ванной, когда услышала хлопок входной двери и знакомое шарканье тапочек.
— Нина Григорьевна? — крикнула она из-за двери. — Вы рано, гости к шести!
— Я пришла помочь, — донеслось из коридора. — Одна ты не справишься.
Вера закатила глаза, но промолчала. Спорить со свекровью было бесполезно — та всегда знала лучше.
Через пятнадцать минут, закончив с макияжем, Вера вышла на кухню и застыла.
Нина Григорьевна стояла у мусорного ведра, запихивая туда что-то большое и липкое. По её рукам стекал шоколадный крем.
— Что вы делаете? — голос Веры дрогнул.
— Избавляюсь от этого недоразумения, — свекровь брезгливо отряхнула пальцы. — Ты называешь это тортом? Я попробовала — он сырой. Бисквит не пропёкся. Хочешь, чтобы гости животами маялись?
Вера бросилась к ведру. Там, среди картофельных очисток и чайных пакетиков, лежал её торт. Вернее, то, что от него осталось. Свекровь не просто выбросила его — она разломала каждый корж на куски, смешав с мусором так, чтобы ничего нельзя было спасти.
— Вы... вы с ума сошли? — прошептала Вера. — Я пекла его с шести утра! Он был идеальный!
— Идеальный? — Нина Григорьевна скривилась. — Ты хоть раз нормальный бисквит видела? Он должен быть сухим, рассыпчатым. А у тебя — каша какая-то влажная. Димочка такое есть не будет. У него желудок нежный.
— У Димы прекрасный желудок! Он вчера съел полкастрюли плова и попросил добавки!
— Вот именно! — свекровь подняла палец. — Ты его закармливаешь тяжёлой едой. Плов, жаркое, эти твои пироги... Неудивительно, что он поправился на пять кило за год. Я мать, я вижу.
Вера схватилась за край стола. В голове шумело.
— При чём тут плов? Речь о торте! О дне рождения! Гости придут через два часа, а торта нет!
— И слава богу, — Нина Григорьевна открыла холодильник и достала пластиковый контейнер, который принесла с собой. — Я знала, что ты напортачишь, поэтому подстраховалась. Вот, настоящий торт. Бисквитный, на белках, без масла и сахара. Диетический. Димочке полезно.
Она открыла крышку. В контейнере лежало нечто бледное, плоское и унылое, напоминающее пересохшую губку для мытья посуды.
— Это... это что? — Вера уставилась на «торт» с ужасом.
— Это здоровое питание. Белки, клетчатка, никакого вреда. Я всю ночь пекла. Сверху можно ягодками украсить, будет красиво.
Вера смотрела на эту серую лепёшку и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное.
— Уберите это, — сказала она тихо.
— Что?
— Я сказала — уберите. И уходите.
Нина Григорьевна выпрямилась, и в её глазах мелькнуло что-то опасное.
— Ты как со мной разговариваешь? Я мать твоего мужа. Я желаю ему добра. А ты что делаешь? Травишь его своей стряпнёй, а теперь ещё и грубишь?
— Я не травлю! Я готовлю то, что он любит!
— Любит? — свекровь презрительно фыркнула. — Он просто не знает, что бывает по-другому. Я вырастила его на правильном питании — паровые котлеты, каши, овощи на пару. А ты за три года превратила его в толстяка с одышкой.
— Дима не толстяк!
— Пока не толстяк. Но ты работаешь над этим, — Нина Григорьевна захлопнула холодильник. — Хватит спорить. Мой торт останется, и точка. Гости приедут, мы красиво подадим, Димочка задует свечи. И никто не отравится.
Вера почувствовала, как дрожат руки. Три года. Три года она терпела эти визиты, эти замечания, эти «добрые советы». Три года глотала обиду и улыбалась, потому что «это же мама Димы, надо уважать».
Но сегодня чаша переполнилась.
— Я сказала — уходите, — голос Веры стал ледяным. — Это мой дом. Моя кухня. Мой праздник. И вы только что уничтожили мой торт.
— Твой дом? — свекровь расхохоталась. — Деточка, эту квартиру купил мой сын. На мои деньги, между прочим — я дала им на первый взнос. Так что тут всё наполовину моё. И я буду приходить сюда, когда захочу.
— Деньги вы дали три года назад. В долг. Дима вернул вам всё до копейки.
— Это неважно! Главное — намерение! Я помогала, я имею право...
— Вы не имеете права выбрасывать мою еду!
В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Тяжёлые шаги, звук падающей сумки.
— Эй, девочки, что за крики? — голос Димы был весёлым, ничего не подозревающим. — Я шампанское привёз! И цветы! Вер, ты где?
Он появился на пороге кухни — высокий, улыбающийся, с огромным букетом роз. Улыбка медленно сползла с его лица, когда он увидел картину: жена с красными глазами, мать с поджатыми губами и мусорное ведро, из которого торчали шоколадные ошмётки.
— Что тут происходит? — спросил он медленно.
— Димочка! — Нина Григорьевна мгновенно сменила тон на медовый. — С днём рождения, сынок! Я тут Верочке помогаю, она немножко переволновалась...
— Она выбросила торт, — перебила Вера. — Мой торт. Который я пекла с утра. Разломала и выкинула в мусор.
Дима посмотрел на ведро. Потом на мать. Потом снова на ведро.
— Мам, это правда?
— Димочка, этот торт был опасен! Сырой бисквит, жирный крем... Я тебя берегу!
— Мама. Ты выбросила Верин торт?
Нина Григорьевна выпрямилась, вскинув подбородок.
— Да. И не жалею. Лучше выбросить отраву, чем потом по больницам бегать. Я принесла нормальный торт, диетический. Вот, смотри...
Она открыла контейнер, демонстрируя свою серую лепёшку. Дима посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Это что?
— Это полезный бисквит! На белках, без сахара...
— Это подошва, мама. Ты хочешь, чтобы на мой день рождения гости ели подошву?
— Димочка, ты не понимаешь...
— Я всё понимаю, — Дима положил букет на стол и повернулся к матери. — Я очень хорошо понимаю. Ты пришла в мой дом без приглашения. Выбросила торт, который моя жена пекла для меня. И теперь стоишь и объясняешь, что это для моего же блага?
— Да!
— Нет, мама. Это не забота. Это контроль. И я сыт им по горло.
Нина Григорьевна побледнела.
— Ты... ты на её стороне?
— Я на стороне здравого смысла. Вера три года терпит твои визиты, твои замечания, твоё вечное недовольство. Она ни разу не пожаловалась. А сегодня ты перешла черту.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула свекровь. — Я твоя мать! Я тебя родила! Я ночей не спала, когда ты болел!
— Ты моя мать, — кивнул Дима. — Но Вера — моя жена. И это её дом тоже. И когда ты приходишь сюда и устраиваешь погром, ты оскорбляешь не только её. Ты оскорбляешь меня.
Он взял контейнер с «диетическим тортом» и одним движением опрокинул его в мусорное ведро. Серая лепёшка шлёпнулась поверх шоколадных останков.
— Что ты делаешь?! — Нина Григорьевна схватилась за сердце. — Я всю ночь пекла!
— Теперь мы квиты, — сказал Дима. — Вера пекла дольше.
— Ты неблагодарный! Ты чудовище! Она тебя околдовала!
— Она меня любит. В отличие от тебя, которая любит только контролировать.
Дима взял мать под локоть и повёл к двери. Нина Григорьевна упиралась, визжала, цеплялась за мебель, но он был сильнее.
— Ключи, — сказал он в прихожей.
— Что?
— Ключи от квартиры. Давай.
— Это на крайний случай!
— Крайний случай — это пожар или потоп. А не порча еды. Ключи.
Нина Григорьевна, всхлипывая, достала из сумки связку и швырнула её на пол.
— Подавись! Ноги моей здесь больше не будет!
— Отлично. Позвоню, когда остыну.
Он открыл дверь и мягко, но твёрдо вытеснил мать на лестничную площадку.
— Ты пожалеешь! — крикнула она напоследок. — Она тебя бросит! Найдёт богатого и бросит! А я буду смеяться!
Дима закрыл дверь и дважды повернул замок.
В квартире наступила тишина.
Вера сидела на кухне, глядя в пустоту. Адреналин схлынул, оставив после себя опустошение.
— Гости через полтора часа, — прошептала она. — Торта нет.
Дима подошёл, присел рядом на корточки и взял её руки в свои.
— Закажем.
— Что?
— Закажем торт. Есть кондитерская на углу, они делают срочные заказы. Или купим готовый в супермаркете. Или вообще обойдёмся без торта — у нас есть шампанское, салаты, горячее. Никто не умрёт.
— Но я так старалась...
— Я знаю, — он поцеловал её ладони. — Прости, что не остановил её раньше. Прости, что позволял ей вести себя так все эти годы. Я думал, что это просто её характер, что надо потерпеть. Но нет. Терпение закончилось.
Вера подняла на него глаза.
— Ты правда заберёшь ключи?
— Уже забрал. Видела, где они лежат? На полу. Она их выбросила.
Он встал, поднял связку и положил на полку.
— Новые не дам. Пусть звонит в домофон, как все нормальные люди.
Вера невольно улыбнулась.
— Она будет звонить тебе каждый день.
— Значит, не буду брать трубку.
— Она приедет лично.
— Не открою.
— Она скажет, что болеет.
— Пусть вызывает скорую.
Вера рассмеялась — нервно, с надрывом, но это был смех, а не слёзы.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — Дима сел рядом и обнял её. — Мне тридцать пять лет. Я взрослый мужик с работой, квартирой и женой. И я больше не собираюсь позволять кому-либо указывать, что мне есть, как жить и кого любить. Даже родной матери.
Он помолчал.
— Особенно родной матери.
Гости приехали к шести, как и планировалось.
На столе стояли салаты, закуски, горячее. И торт — огромный, трёхъярусный, с шоколадной глазурью и свежей клубникой. Его привезли из кондитерской за сорок минут до начала праздника.
— Шикарный торт! — восхищалась Диминa коллега Лена. — Сама пекла?
— Заказала, — улыбнулась Вера. — Решила себя не мучить.
Она не стала рассказывать, почему. Некоторые истории лучше оставить за закрытыми дверями.
Дима задул свечи под аплодисменты и чоканье бокалов. Он загадал желание — Вера видела, как он зажмурился на секунду, прежде чем дунуть.
— Что загадал? — спросила она позже, когда гости разбрелись по квартире с десертом.
— Чтобы ты больше никогда не плакала из-за неё, — ответил он серьёзно.
— А если позвонит?
— Отвечу. Когда-нибудь. Но сначала пусть подумает. Пусть поймёт, что у неё теперь нет пропуска в нашу жизнь. Хочет быть частью семьи — пусть ведёт себя как семья, а не как инспектор.
Вера прижалась к нему.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что выбрал меня.
— Я не выбирал, — он поцеловал её в макушку. — Я просто наконец-то вырос.
Праздник закончился за полночь. Гости разъехались, посуда отмокала в раковине, а Вера с Димой сидели на балконе, укутавшись в один плед.
Город внизу мерцал огнями. Где-то далеко сигналила машина. Пахло прохладой и чем-то сладким — может быть, остатками торта.
— Знаешь, — сказал Дима, — я впервые за много лет чувствую себя свободным.
— От чего?
— От вины. Она всегда умела сделать так, чтобы я чувствовал себя виноватым. За всё. За то, что вырос. За то, что женился. За то, что ем не то, что она готовит. А сегодня... сегодня я понял, что не обязан.
— Не обязан что?
— Не обязан оправдываться. Не обязан просить прощения за свою жизнь. Не обязан быть маленьким мальчиком, который боится маминого неодобрения.
Вера молчала, слушая.
— Я люблю её, — продолжал Дима. — Она моя мать. Но любовь — это не рабство. И я больше не буду рабом.
Он повернулся к Вере.
— И ты не будешь. Обещаю.
Она положила голову ему на плечо.
— Я верю.
Нина Григорьевна позвонила через неделю. Голос был тихим, непривычно робким.
— Димочка... Я хотела извиниться.
— Перед кем?
— Перед Верой. И перед тобой.
Дима помолчал.
— Я передам.
— Можно я приеду? На чай?
— Можно. В субботу. В три часа. Позвони заранее — мы откроем.
— Хорошо, — она помолчала. — Я... я принесу пирог. Обычный. С яблоками. Как ты любил в детстве.
— Хорошо, мама. Жду.
Он положил трубку и посмотрел на Веру.
— Она извинилась.
— Я слышала.
— Придёт в субботу. С пирогом.
— Я испеку свой, — Вера улыбнулась. — На всякий случай.
— Зачем?
— Чтобы было из чего выбирать.
Дима рассмеялся и обнял её.
За окном начинался новый день. Первый день их настоящей семьи — без посторонних ключей и непрошеных советов.
И пусть впереди ещё будут сложные разговоры, старые обиды и неловкие паузы. Главное — они теперь вместе. По-настоящему вместе.
А торт Вера всё-таки испечёт заново. Шоколадный, с вишнёвой прослойкой. По бабушкиному рецепту.
Просто потому, что хочет. И потому, что теперь — можно.