— Ты опозорила меня перед всей роднёй! Я тебя вырастила, а ты мне такое устраиваешь? Немедленно вернись и извинись перед Геной! — голос матери в телефоне срывался на визг.
Тамара стояла на автобусной остановке, прижимая трубку к уху, и смотрела, как редкие снежинки тают на рукаве её пальто. Руки не дрожали. Голос был ровным.
— Нет, мама. Я не вернусь. И извиняться не буду.
— Да что ты о себе возомнила?! Тебе тридцать четыре года! Тридцать четыре! А ты всё принцев ищешь!
Тамара нажала отбой и выключила телефон.
А ведь ещё два часа назад она понятия не имела, что этот день станет последним в её прежней жизни...
Всё началось с невинного звонка.
— Доченька, приезжай на обед, — ворковала Раиса Фёдоровна в трубку. — Я пирог испекла, твой любимый, с капустой. Посидим, поболтаем. Давно не виделись.
Тамара работала бухгалтером в небольшой фирме и выходные обычно проводила дома с книгой или в кино с подругой. К матери она ездила редко — каждый визит превращался в допрос о личной жизни и лекцию о том, что «часики тикают».
Но сегодня голос матери звучал как-то особенно ласково. Без обычных подколок и вздохов. Тамара решила, что, может быть, что-то изменилось.
Она ошиблась.
Квартира матери встретила её знакомым запахом — смесь жареного лука, старых ковров и «Красной Москвы». В прихожей Тамара привычно сняла сапоги и повесила пальто на крючок.
— Мам, я пришла!
— Иди на кухню, доченька, там уже всё готово!
Тамара прошла по узкому коридору, отмечая, что мать прибралась — даже зеркало в прихожей блестело, чего не случалось месяцами. Странно.
На кухне её ждал сюрприз.
За столом, накрытым парадной скатертью с вышитыми петухами, сидел мужчина. Грузный, лет пятидесяти, с залысинами и мясистым носом. Перед ним стояла тарелка с борщом, и он уже вовсю работал ложкой, громко прихлёбывая.
— О! А вот и невеста! — он поднял голову и расплылся в улыбке, обнажив золотую коронку на переднем зубе. — Здравствуй, Тамарочка. Я Геннадий. Можно просто Гена.
Тамара застыла в дверях.
— Мама, это кто?
Раиса Фёдоровна выплыла из-за её спины, мягко подталкивая дочь к столу.
— Это Геннадий Палыч, сын Клавдии Семёновны с третьего этажа. Помнишь Клавдию? Она ещё тебе конфеты давала, когда ты маленькая была. Так вот, Гена недавно развёлся, и я подумала — вы должны познакомиться. Садись, доченька, не стой столбом.
— Мама, можно тебя на минуту?
Тамара схватила мать за локоть и потащила в коридор. Геннадий проводил их взглядом, пожал плечами и вернулся к борщу.
— Ты что творишь? — зашипела Тамара, когда они отошли от кухни. — Ты устроила мне смотрины? Без предупреждения?
— А что такого? — Раиса Фёдоровна округлила глаза, изображая невинность. — Просто обед. Просто знакомство. Гена — хороший мужик, работящий. У него своя мастерская по ремонту, знаешь, как сейчас это востребовано? Руки золотые. И квартира своя, двухкомнатная.
— Мне не нужен никакой Гена!
— А кто тебе нужен? — мать перешла в наступление. — Ты уже пять лет одна! Пять лет, Тамара! Я внуков хочу понянчить, пока ноги носят. А ты всё выбираешь, принюхиваешься. К чему принюхиваться-то? Тебе не двадцать. Бери, что дают.
— Я не товар на распродаже!
— Ой, какие мы гордые! — фыркнула Раиса Фёдоровна. — Гордость — это хорошо, когда есть из чего выбирать. А у тебя что? Работа да кошка. Это не жизнь, это существование. Иди, сядь за стол, поешь, поговори с человеком. Он специально пришёл, оделся, одеколоном побрызгался. Неудобно же.
— Мне неудобно! Мне!
— Хватит капризничать. Иди.
Мать развернула её за плечи и подтолкнула обратно к кухне.
Тамара села за стол, стараясь держаться как можно дальше от Геннадия. Но кухня была маленькой, и его колено то и дело касалось её ноги под столом. Он не отодвигался.
Раиса Фёдоровна порхала между плитой и столом, подкладывая «дорогому гостю» добавку и приговаривая, какой он молодец, что не побрезговал, пришёл.
— Так, Тамарочка, — Геннадий отодвинул пустую тарелку и откинулся на спинку стула, поглаживая живот. — Мать твоя рассказывала, ты бухгалтер? Это хорошо. Я в цифрах не силён, мне такая жена нужна, чтобы финансы вела. А то первая моя, дура безмозглая, кредитов понабрала — я до сих пор расхлёбываю.
— Я вам не жена, — отрезала Тамара.
— Пока не жена, — он подмигнул и гадко ухмыльнулся. — Но это дело наживное. Мать сказала, ты девка хозяйственная, готовить умеешь, убираться. Это главное. А красота — дело десятое. Красивые, они капризные. Мне попроще надо.
Тамара почувствовала, как к щекам приливает жар.
— Попроще?
— Ну да. Чтоб не выпендривалась. Чтоб борщ на столе, рубашка поглажена, и чтоб не пилила по пустякам. Я мужик простой, мне много не надо. Уют, ласка, понимание. И дети, конечно. Я хочу сына. Дочки у меня уже есть от первого брака, теперь наследника надо.
— Геночка — он такой семейный! — подхватила Раиса Фёдоровна, ставя на стол тарелку с пирогом. — Не то что эти современные, которые только о себе думают. Он о семье мечтает, о гнёздышке. Правда, Гена?
— Истинная правда, Раиса Фёдоровна. Я человек основательный. Мне нужна женщина, которая оценит.
Он потянулся к пирогу, отломил огромный кусок и запихнул в рот. Крошки посыпались на его клетчатую рубашку, но он не обратил внимания.
— А чего твоя молчит? — спросил он с набитым ртом, кивая на Тамару. — Скромная, что ли?
— Обалдевшая, — процедила Тамара.
— Это она стесняется! — Раиса Фёдоровна нервно засмеялась. — Она у меня такая, с незнакомыми людьми замкнутая. Но ты не смотри, она душевная, когда привыкнет.
— Да я не тороплю. Пусть привыкает. Главное, чтоб характер был покладистый. Первая моя — та с характером была. Скандалила, претензии предъявляла. Я такого больше не хочу. Мне нужна тихая.
Тамара смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и горячее. Он говорил о ней так, словно выбирал корову на рынке. Оценивал, примеривался, прикидывал, сколько молока даст.
— Гена, — она положила вилку на стол. — Можно вопрос?
— Валяй.
— Почему вы развелись?
Геннадий поморщился, будто раскусил что-то горькое.
— А, эта... Дура оказалась. Не ценила меня. Я, значит, работаю, деньги зарабатываю, а она всё недовольна. То не так, это не эдак. То ей романтики мало, то внимания. А какое внимание после смены-то? Я прихожу — устал как собака. Мне отдохнуть надо, а не сюси-пуси разводить. Ну я и нашёл, где отдохнуть. Подружка одна, она понимающая была. А жена узнала — и давай истерить. Развод, дележка... Бабы, одним словом.
— То есть вы ей изменяли, а она виновата?
— Ну а кто ещё? — он искренне удивился. — Я же не просто так налево пошёл. Она сама довела. Не давала, понимаешь? Голова болит, устала, дети... А мужику что делать? Терпеть? Я не монах.
Раиса Фёдоровна закивала так энергично, что чуть не уронила солонку.
— Вот я Тамаре то же самое говорю! Мужчина — он другой природы. Ему нужно. А женщина должна понимать и прощать. Семья важнее гордости.
Тамара медленно перевела взгляд с Геннадия на мать. Они сидели напротив неё — два человека, абсолютно уверенных в своей правоте. Мужчина, который считал измену нормой и женской виной. И мать, которая всю жизнь терпела то же самое от отца и теперь пыталась передать эту «мудрость» дочери.
— Мама, — тихо сказала Тамара. — Ты серьёзно?
— Что серьёзно?
— Ты серьёзно сидишь тут и защищаешь мужика, который только что признался, что изменял жене и считает это нормальным?
— Ой, да ладно тебе! — отмахнулась Раиса Фёдоровна. — Все мужики такие. Твой отец тоже гулял, и ничего. Я терпела, семью сохраняла.
— Ты терпела, мама. Ты. А я не собираюсь.
— Ишь ты, какая принципиальная! — вступил Геннадий, которому надоело быть мишенью. — Ты сначала замуж выйди, а потом рассуждай. Легко языком чесать, когда в тридцать четыре года одна как палец. Кто тебя возьмёт-то с таким характером? Я вот пришёл, время своё трачу, а ты морду кривишь. Неблагодарная.
— Неблагодарная? — переспросила Тамара, и её голос стал опасно тихим. — За что я должна быть благодарна? За то, что ты соизволил прийти пожрать маминого борща и заодно оценить меня как племенную кобылу?
— Тамара! — ахнула мать.
— Что — Тамара? Вы оба сидите здесь и решаете мою судьбу, как будто меня не существует. Он говорит, что ему нужна «тихая» и «попроще». Ты киваешь и подливаешь ему компот. А меня кто-нибудь спросил, чего я хочу?
— А чего ты хочешь? — рявкнул Геннадий, багровея. — Миллионера? Принца на белом коне? Так тебе скажу: не будет. Смотри в зеркало, а потом требуй. Я для тебя — подарок. Работящий, непьющий, квартира есть. А ты носом крутишь. Да таких, как ты, пруд пруди — одиноких, с претензиями.
— Гена прав, — поддакнула мать, хватая дочь за руку. — Ты слишком много о себе думаешь. Надо проще быть. Мужики любят простых.
Тамара посмотрела на материну руку, которая цеплялась за её запястье. Пальцы были влажными, настойчивыми.
— Отпусти.
— Не отпущу, пока не извинишься перед Геннадием. Он гость в моём доме!
— Я сказала — отпусти.
В голосе Тамары появился металл. Раиса Фёдоровна вздрогнула, но руку не убрала.
— Ты как с матерью разговариваешь? Я тебя вырастила! Я ночей не спала! А ты мне хамишь? При людях? Да как у тебя совести хватает?
— У меня? — Тамара усмехнулась, и эта усмешка была страшной. — Это у тебя нет совести, мама. Ты заманила меня сюда обманом. Ты подсунула мне этого... человека, даже не предупредив. Ты сидишь и слушаешь, как он называет меня неблагодарной и некрасивой, и поддакиваешь. Ты — моя мать. Ты должна быть на моей стороне.
— Я на твоей стороне! Я хочу тебе добра!
— Добра? — Тамара выдернула руку и встала из-за стола так резко, что табуретка с грохотом опрокинулась. — Ты хочешь внуков. Ты хочешь, чтобы я была «как все». Ты хочешь, чтобы я терпела и молчала, как ты всю жизнь. Но я — не ты, мама. И я не буду.
Она развернулась и пошла к выходу.
— Стой! Куда?! — взвизгнула Раиса Фёдоровна, бросаясь следом. — Ты не можешь так уйти! Это неприлично! Гена!
Геннадий тяжело поднялся из-за стола и загородил дверной проём своей массивной фигурой.
— Эй, ты чего бесишься? — он попытался схватить Тамару за плечо. — Сядь, остынь. Бабы, вечно вы истерите на пустом месте.
— Убери руки.
— Да ладно тебе, я же по-хорошему...
Его пальцы сомкнулись на её предплечье. Жёсткие, потные, пахнущие машинным маслом.
Тамара не думала. Она действовала.
Её свободная рука метнулась к столу, схватила тарелку с остатками борща и с размаху опрокинула её на голову Геннадия.
Густая, ещё тёплая жидкость хлынула ему на лысину, потекла по лицу, заливая глаза, нос, рот. Куски капусты и свёклы прилипли к его ушам и бровям. Он отшатнулся, выпустив Тамару, и заревел как раненый бык.
— Ты... ты что творишь, дура?! — он мотал головой, разбрызгивая красные капли по стенам. — Ты мне в глаза попала! Это ожог!
— Это борщ, — холодно сказала Тамара, вытирая руки о его рубашку. — Не кипяток. Потерпишь.
Раиса Фёдоровна стояла посреди кухни, прижав руки к груди. Её рот открывался и закрывался, но звуков не было.
— Мама, — Тамара повернулась к ней. — Я ухожу. И больше не приду. Ты можешь оставить этого «работящего мужика» себе. Корми его борщами, гладь ему рубашки, рожай ему наследников. Вы друг друга стоите.
— Как... как ты можешь... — прошептала мать. — Я же хотела...
— Ты хотела пристроить меня. Как ненужную вещь. Как старый шкаф, который мешается в углу. Но я — не вещь. И я не позволю тебе распоряжаться моей жизнью.
Она вышла в коридор и начала надевать сапоги. Руки были абсолютно спокойны.
За спиной раздавались вопли Геннадия, который требовал полотенце, и причитания матери, которая металась между ним и дочерью, не зная, кого спасать первым.
— Тамара! Стой! Ты пожалеешь! — голос матери догнал её уже на пороге. — Ты останешься одна! Одна, слышишь?! Никому не нужная старая дева!
Тамара обернулась. В её глазах не было ни слёз, ни гнева. Только усталость и какое-то странное облегчение.
— Лучше одна, чем с таким, как он. И с такой, как ты.
Она захлопнула дверь.
На улице шёл снег. Мелкий, колючий, он бил в лицо и таял на щеках.
Тамара шла к автобусной остановке, не разбирая дороги. В кармане завибрировал телефон. Она посмотрела на экран — «Мама».
Сбросила.
Телефон зазвонил снова. И снова. И снова.
Тамара остановилась, глубоко вдохнула морозный воздух и ответила.
— Ты опозорила меня перед всей роднёй! Я тебя вырастила, а ты мне такое устраиваешь? Немедленно вернись и извинись перед Геной!
— Нет, мама. Я не вернусь. И извиняться не буду.
— Да что ты о себе возомнила?! Тебе тридцать четыре года! Тридцать четыре! А ты всё принцев ищешь!
Тамара нажала отбой и выключила телефон.
Она стояла на остановке, глядя на заснеженную улицу, и чувствовала, как с плеч сваливается что-то тяжёлое и душное. Что-то, что она несла на себе много лет, даже не замечая.
Материнское давление. Чужие ожидания. Страх остаться одной.
Всё это больше не имело значения.
Автобус пришёл через десять минут.
Тамара села у окна и смотрела, как проплывают мимо серые дома, залепленные снегом вывески, редкие прохожие. Город жил своей жизнью, и ему не было дела до её маленькой революции.
Она достала телефон, включила его и открыла список контактов. Нашла номер матери и долго смотрела на него.
Потом нажала «заблокировать».
Следом заблокировала номер Клавдии Семёновны — на случай, если мать попытается связаться через соседку.
Телефон снова стал просто телефоном. Не орудием манипуляции.
Дома её встретила кошка Муся — толстая, рыжая, с наглой мордой. Она требовательно мяукнула и потёрлась о ноги хозяйки.
— Соскучилась? — Тамара подхватила её на руки. — Я тоже.
Она прошла на кухню, насыпала кошке корм и поставила чайник. Квартира была маленькой — однокомнатная, в старом доме, с видом на детскую площадку. Но это была её квартира. Её территория. Её крепость.
Тамара села на табурет и обвела взглядом кухню. Чистые занавески, которые она сама выбирала. Магниты на холодильнике из разных городов, где она была в командировках. Фотография с подругой на Красной площади.
Её жизнь. Не идеальная, не такая, как мечтала мать. Но своя.
Чайник закипел.
Тамара заварила себе чай — с чабрецом и мёдом, как любила. Раньше мать морщилась от этого запаха: «Что за трава аптечная? Нормальный чай пей!»
Теперь некому было морщиться.
Она сделала первый глоток и улыбнулась.
Вечером позвонила подруга Света.
— Ты как? Мать твоя мне звонила, орала, что ты психованная и её опозорила. Что случилось?
Тамара рассказала всё. Про смотрины, про Геннадия, про борщ.
Света молчала минуту, а потом расхохоталась.
— Борщом? Прямо на лысину? Тома, ты гений! Жаль, видео нет!
— Мне не смешно было. Мне противно было.
— Понимаю. Но ты молодец, что ушла. Давно пора было.
— Я знаю. Просто... тяжело. Это же мать. Она меня родила.
— Родила — не значит купила, — серьёзно сказала Света. — Ты не обязана терпеть унижения только потому, что она тебя вырастила. Это её выбор был — рожать. А твой выбор — как жить.
— Она сказала, я останусь одна.
— И что? Одна — это не приговор. Одна — это свобода. Ты можешь делать что хочешь, есть что хочешь, встречаться с кем хочешь. Или не встречаться. Это твоя жизнь, Тома. Не её.
Тамара молчала, глядя в окно. За стеклом падал снег, укрывая город белым покрывалом.
— Спасибо, Свет.
— За что?
— За то, что ты есть.
Прошла неделя.
Мать не звонила — номер был заблокирован. Но она прислала письмо. Настоящее, бумажное, в конверте с маркой.
Тамара долго держала его в руках, не решаясь открыть. Потом всё-таки вскрыла.
«Дочь, я не понимаю, за что ты со мной так. Я хотела тебе добра. Гена — хороший человек, он бы тебя обеспечил. Ты могла бы жить как нормальные люди. Но ты выбрала гордость. Ладно, живи как знаешь. Только потом не жалуйся, что некому стакан воды подать. Мать.»
Тамара перечитала письмо дважды. Ни извинений, ни попытки понять. Только обвинения в «гордости» и предсказания одинокой старости.
Она взяла ручку и написала на обороте:
«Мама, я не жалуюсь. И не буду. Стакан воды я себе сама налью. Будь здорова.»
Запечатала конверт и отправила обратно.
Прошёл месяц.
Тамара записалась на курсы испанского — давно мечтала, но всё откладывала. Начала ходить в бассейн по утрам. Познакомилась с соседом из квартиры напротив — он оказался приятным мужчиной её возраста, разведённым, с добрыми глазами и привычкой приносить ей выпечку из пекарни внизу.
Они не встречались. Просто разговаривали на лестничной клетке, иногда пили кофе. Он не оценивал её фигуру и не спрашивал, умеет ли она готовить борщ.
Он спрашивал, какую музыку она любит и была ли она в Барселоне.
Однажды вечером, возвращаясь с курсов, Тамара остановилась у подъезда и посмотрела на своё отражение в стеклянной двери.
Она увидела женщину тридцати четырёх лет. Не старую деву, не «пустоцвет», не товар на распродаже.
Просто женщину. Свободную и спокойную.
Тамара улыбнулась своему отражению и вошла в подъезд.
Дома её ждала Муся, чай с чабрецом и книга на тумбочке.
Её жизнь. Её правила. Её счастье.
И никакого борща для чужих мужиков.