— Что вы здесь делаете? — вопрос сорвался с губ Веры раньше, чем она успела его обдумать, прозвучав резко, с первобытным ужасом, который сковал всё внутри.
Она застыла в проёме, ведущем из коридора в кухню, закутанная лишь в одно махровое полотенце, с другим, поменьше, намотанным на мокрых волосах, с которых капли тёплой воды стекали по её шее, плечам, под лопатки, но по коже вдруг пробежал ледяной холодок, не имеющий ничего общего с температурой в выстраданной, вымытой до блеска квартире. В центре её кухни, её святилища, стояла Людмила Петровна. Свекровь. Та не обернулась сразу, лишь на мгновение замерла, держа в руке пакет кефира, затем медленно, с преувеличенной аккуратностью, поставила его на стол и повернулась. На её лице не было ни тени смущения или извинения, только холодное, непробиваемое высокомерие, от которого в животе у Веры всё сжалось в тугой, болезненный комок.
— В свой дом пришла к сыну, — ответила Людмила Петровна так, будто объясняла умственно отсталому ребёнку очевидную вещь, и в её руке, как скипетр, поблёскивала связка ключей, тех самых, что её сын Дима когда-то, в пору слабости и слепой сыновьей любви, отдал матери «на всякий случай».
Страх, острый и пронзительный, как укол иглой прямо в сердце, прошёл через Веру. Страх от внезапности, от вопиющего нарушения всех мыслимых и немыслимых правил, от осознания собственной уязвимости — она стояла полуобнажённая, беззащитная, застигнутая врасплох в единственном месте на планете, где имела право чувствовать себя в полной безопасности. Но этот страх длился лишь секунду, а потом он сменился чем-то другим, чем-то твёрдым, холодным и абсолютно ясным — яростью. Не той, что кричит и бьёт посуду, а той, что заставляет действовать с хирургической точностью, отсекая всё лишнее.
Руки, которые секунду назад инстинктивно пытались плотнее запахнуть полотенце, разжались. Вера сделала шаг вперёд на холодный кухонный кафель, и её взгляд, тяжёлый и пристальный, приковался к связке ключей в руке свекрови — этому источнику зла, первопричине, корню всех её бед. Она подошла вплотную, чувствуя, как от тела Людмилы Петровны веет холодом чужеродности. Та инстинктивно отступила, и её надменность на мгновение дрогнула, сменившись недоумением — она явно ожидала слёз, упрёков, звонка мужу, но не этого спокойного, хищного движения.
Вера не сказала ни слова. Она просто протянула руку, и одним резким, выверенным движением вырвала ключи из внезапно ослабевших, похолодевших пальцев свекрови.
Людмила Петровна ахнула, коротко и глухо, но было поздно. Вера уже перебирала ключи в своей ладони, безошибочно нащупывая тот, что был от их с Димой квартиры, тот самый, с синим брелоком. Она развернулась, подошла к входной двери, вставила ключ в замочную скважину с внутренней стороны и, ухватившись за него обеими руками, с тихим, сосредоточенным усилием провернула.
Раздался резкий, сухой, безжалостный щелчок, а затем тихий хруст.
Металл не выдержал. Половина ключа, та, что с брелоком, осталась в её влажной от пара ладони. Другая, острая и блестящая на изломе, надёжно заблокировала замок изнутри. Теперь в эту дверь можно было войти, только если её открыть изнутри, только по её, Веры, воле. Она бросила обломок на пол, где он звякнул о паркет, затем всё так же молча, не глядя на свекровь, развернулась, прошла мимо опешившей Людмилы Петровны в прихожую, схватила её элегантное кашемировое пальто с вешалки и дорогую кожаную сумку с полки.
Вернулась к входной двери. Одним движением щелкнула верхний замок-вертушку и распахнула её настежь, впуская в тёплый дом запах пыльной лестничной клетки. Сумка полетела на лестничную площадку первой, глухо шлёпнувшись о затоптанный коврик. За ней последовало пальто, бесформенной грудой упав рядом. Людмила Петровна смотрела на это широко раскрытыми глазами, не в силах поверить в реальность происходящего, её губы беззвучно шевелились.
— Вот теперь идите в свой дом, — прошипела Вера, и в её голосе не было дрожи, только лёд и сталь, отточенные годами молчаливого терпения. Она схватила свекровь за предплечье — её хватка была железной, не оставляющей пространства для возражений. Людмила Петровна, женщина крупная, властная, сейчас казалась слабой и податливой, как тряпичная кукла. Вера без видимых усилий выволокла её за порог на лестничную площадку и поставила рядом с её вещами, в центре пятна тусклого света от лампочки под потолком.
И только тогда, глядя сверху вниз на растерянное, побагровевшее лицо женщины, она произнесла приговор, чётко, раздельно, вкладывая в каждое слово всю накопленную за годы обиду, унижение и злость:
— Если вы ещё хоть раз придёте к нам домой без приглашения, Людмила Петровна, то полетите вниз по лестнице, и даже ваш сыночек вас уже не спасёт.
Она не стала дожидаться ответа, не стала вглядываться в это багровеющее от бессильной ярости лицо, в глаза, полные ненависти. Она просто шагнула обратно в квартиру, в свою территорию, и закрыла дверь, повернув засов с таким ощущением окончательности, будто запечатывала склеп. За дверью послышался сдавленный, почти звериный вопль, переходящий в гневные, бессвязные выкрики и угрозы, которые глухо доносились сквозь дерево, словно из другого, враждебного мира. Вера их не слушала. Она прошла на кухню, взяла свой мобильный телефон с прохладной столешницы, нашла в поиске первый номер «замена замков круглосуточно» и, глядя в окно на темнеющее небо, спокойным, деловым тоном сказала в трубку:
— Здравствуйте. Мне нужна срочная замена входного замка. Да, прямо сейчас. Адрес диктую.
Пока за дверью стихали возмущённые вопли, переходящие в злобное, бормочущее под нос бормотание, Вера успела одеться — не в халат, не в домашний костюм, а в джинсы и простую чёрную футболку, свою униформу для дел, не терпящих отлагательств, для битв, которые она всегда вела молча и методично. Она подобрала с пола блестящий обломок ключа, повертела его в пальцах, ощущая холодный металл — маленькую уродливую деталь, ставшую детонатором всего её прежнего терпения. Она не выбросила его, а положила на кухонный стол, словно вещественное доказательство в деле, которое она только что открыла и немедленно закрыла в свою пользу.
Звонок от мужа раздался минут через десять. Вера ждала его. Она видела на экране его имя — «Дима» — и дала телефону проиграть мелодию до середины, прежде чем спокойно поднести трубку к уху.
— Верах, что там, чёрт возьми, происходит? — его голос был напряжённым, пропитанным гневом, который он тщетно пытался замаскировать под обеспокоенность. — Мне мама позвонила. Она в шоке. Говорит, ты её выгнала.
— Я не выгнала её, Дима. Я удалила её из квартиры, — поправила Вера ровным, бесстрастным тоном, будто отчитывалась о проделанной работе. — А перед этим она вошла сюда со своими ключами без предупреждения, пока я была в душе. Как тебе такая версия событий?
В трубке на несколько секунд повисло молчание, наполненное тяжёлым, свистящим дыханием.
— Она же просто зашла. Ну что такого? Может, продукты принесла? Ты не могла просто поговорить? Зачем было устраивать весь этот скандал, ломать ключи? Она пожилая женщина, Вера!
— Её возраст не даёт ей права врываться в мой дом, — отрезала Вера, и её голос зазвенел, как сталь. — Речь не о продуктах, Дима. Речь о замке на входной двери. Он для того и существует, чтобы посторонние не входили. Как оказалось, и некоторые родственники тоже.
— Она не посторонняя! Это моя мать! — он наконец сорвался на крик, и Вера мысленно представила, как он сжимает телефон так, что трещит пластик.
— Тогда пусть приходит в гости к тебе, когда меня нет дома. Или, ещё лучше, пусть ждёт тебя у себя в своей квартире. Моё участие в ваших семейных визитах теперь будет строго по приглашениям с моей стороны.
Она повесила трубку, не дожидаясь ответа, не желая слышать ни оправданий, ни новых упрёков. Она знала, что он приедет. И он приехал. Меньше чем через полчаса в дверь позвонили — настойчиво, двумя короткими трелями, каждая из которых звучала как обвинение. Вера посмотрела в глазок. Дима, его лицо было красным, челюсти плотно сжаты, а в глазах стояла буря. Она открыла. Он вошёл в квартиру, неся с собой волну холодного уличного воздуха и едва сдерживаемой ярости. Он явно ожидал увидеть жену в слезах, в истерике, готовую к обороне или оправданиям.
Но увидел лишь спокойную женщину, которая жестом, полным странного достоинства, пригласила его пройти в гостиную. Это сбивало его с толку, лишало заготовленной роли миротворца и судьи.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — начал он, оставшись стоять посреди комнаты, как чужой, как захватчик на своей же территории. — Ты унизила мою мать, вышвырнула её как собаку!
— Я поставила на место человека, который не понимает элементарных вещей, — парировала Вера, садясь в кресло и глядя на него снизу-вверх, но именно в её позе, в её спокойствии была сила, против которой он оказался не готов. — Это наш с тобой дом, Дима. Не проходной двор и не филиал квартиры твоей мамы. И пока я здесь живу, никто не будет входить сюда без моего ведома. Никто.
— Так сложно было просто попросить её звонить в следующий раз? А обязательно было доводить до такого: ломать замок, швырять вещи? Это жестоко, Вера!
— А вломиться в дом к невестке, зная, что она там одна, и напугать её до полусмерти, это не жестоко? Это нормально? Это проявление заботы? — она задавала вопросы в пустоту, не ожидая ответа, зная, что его не последует. — Я использовала тот язык, который Людмила Петровна, очевидно, понимает лучше всего. Язык силы и окончательных решений. Она ведь любит так действовать, не так ли? Я просто сыграла по её правилам.
В этот момент в дверь снова позвонили — на этот раз коротко и деловито. Дима вздрогнул, оторвавшись от своих мыслей, будто его окатили холодной водой. Вера же спокойно поднялась из кресла и пошла открывать, её шаги были мерными и уверенными. На пороге стоял невысокий крепкий мужчина в синем комбинезоне, с большим ящиком для инструментов, от которого пахло металлом и машинным маслом.
— Замена замков, вызывали? — буркнул он, окидывая взглядом прихожую.
— Да, проходите, — кивнула Вера, пропуская его к двери, и в её движениях была странная, почти ритуальная значимость.
Дима смотрел на это как на сюрреалистический спектакль, разворачивающийся в его собственном доме. Он стоял в гостиной, неподвижный и онемевший, пока чужой, чумазый человек деловито, с лёгким лязгом, разбирал их входную дверь, извлекая оттуда останки старого механизма — того самого, что когда-то символизировал их общий быт.
Он был здесь хозяином, прописанным, платящим ипотеку, но вся власть, вся инициатива теперь находилась в холодных, спокойных руках его жены. Она стояла рядом с мастером, склонив голову, уточняя детали, и выбрала новый, более сложный замок с брошенной ригельной системой, будто укрепляла не просто дверь, а границу своего суверенитета. Она была хозяйкой положения, а он — лишь зрителем, лишним на собственной жизненной сцене.
Примерно через двадцать минут всё было кончено. Мастер, шумно вздохнув, продемонстрировал бесшумную работу нового замка, получил наличные, которые Вера достала из своего кошелька, не проронив ни слова, и удалился, оставив после себя запах свежей смазки. Вера закрыла за ним дверь, провернула блестящую новую ручку с тихим щелчком, затем медленно повернулась к мужу. В её руке лежали два комплекта ключей — три блестящих дубликата на каждом кольце. Она протянула один из них ему.
— Это твои.
Он молча взял. Ключи были холодными, незнакомо тяжёлыми, будто отлитыми не из металла, а из его собственного унижения. Затем она показала ему второй комплект, подержала его на ладони, давая рассмотреть, и убрала в карман своих джинсов.
— А это мои. Других копий не будет.
Дни, последовавшие за сменой замка, превратились в тягучую, беззвучную войну, где вместо снарядов использовались взгляды и паузы. Исчезли крики и прямые обвинения. Вместо них в квартире поселилось густое, тяжёлое молчание, которое Дмитрий использовал как основное оружие, наполняя им каждый угол. Он двигался по комнатам как чужой, осторожный призрак, словно опасаясь прикоснуться к предметам, хранившим тепло её присутствия. Его молчаливое присутствие стало ощутимым давлением, невидимым грузом, который он демонстративно нёс на своих ссутулившихся плечах. Он перестал смотреть Вере в глаза, отвечая на её редкие, необходимые вопросы односложно, не поворачивая головы, будто обращаясь к стене.
Вера понимала правила этой новой, изощрённой игры. Это была осада. Её пытались взять измором, заставить почувствовать себя виноватой, неправой, жестокой, заставить сломаться под тяжестью его молчаливого укора и прийти с повинной к нему и его матери. Но Вера не ломалась. Она продолжала жить своей обычной, размеренной жизнью: ходила на работу, готовила ужин, который они теперь ели в оглушающей тишине, разрываемой лишь звоном приборов, читала книги по вечерам. Её спокойствие было её щитом, и она видела, как это самое спокойствие, эта непробиваемая нормальность, бесит Дмитрия гораздо больше, чем любые ответные упрёки или слёзы.
Через пару дней он начал первую разведывательную вылазку. Он сидел на диване, уставившись в тёмный экран выключенного телевизора, и произнёс, не глядя на неё, в пространство:
— Маме плохо. Я звонил. У неё давление подскочило, спать не может. Говорит, сердце колет.
Вера, переворачивая страницу своей книги, ответила, не отрывая взгляда от текста, ровным, почти врачебным тоном:
— Ей стоит больше отдыхать и не волноваться. И, разумеется, не ходить по чужим квартирам без приглашения. Это очень нервирует, как я сама недавно убедилась.
Дмитрий дёрнулся, будто его ударили током по оголённому нерву.
— Ты можешь хоть раз не язвить? Я говорю о здоровье моей матери!
— А я говорю о причине её нездоровья, — Вера наконец подняла на него глаза, и её взгляд был холодным, ясным и абсолютно непоколебимым. — Причина в её поступке и его последствиях. Не в моих действиях, Дима, а в её. Я лишь отреагировала.
Он вскочил и начал мерить шагами комнату, заламывая руки. Это был его любимый приём, который он использовал, когда чувствовал, что проигрывает в споре, — изображать крайнюю степень душевного смятения.
— Она хотела, как лучше! Может, привезла что-то с дачи, хотела сделать сюрприз! Ты же не знаешь!
— Сюрприз? — Вера усмехнулась одним уголком губ, коротко и беззвучно. — Отлично. В следующий раз, когда захочешь сделать мне сюрприз, я войду к тебе в офис своими ключами и начну перебирать бумаги на твоём столе. Посмотрим на твою реакцию.
Аргумент был настолько точным, таким прямым попаданием в цель, что Дмитрий резко замолчал, сглотнув воздух. Он понял, что прямая атака провалилась, что её логика — это крепостная стена, которую ему не взять лобовым штурмом. Тогда, сжав кулаки, он пустил в ход тяжёлую артиллерию.
Вечером следующего дня, когда Вера стояла у плиты, помешивая тушёные овощи, которые источали густой, почти уютный аромат, он подошёл к ней с телефоном в руке, с демонстративно-страдальческим выражением лица, которое должно было изображать муки совести и груз семейной ответственности.
— Мне тётя Галя звонила. Сестра мамы. Говорит, вся семья на ушах стоит, — начал он, и в его голосе звучала подобранная нота укора. — Переживают за неё, спрашивают, что у нас случилось. Что я должен им отвечать, Вера?
— Правду, — просто ответила она, не отрывая взгляда от сковороды, где шипели кабачки и баклажаны. — Скажи им, что твоя жена сменила замки после того, как твоя мама решила, что может входить в наш дом, как в свой собственный, и что теперь для визитов нужно предварительно звонить. Уверена, тётя Галя очень сообразительная женщина, она всё поймёт с полуслова.
Эта тактика, как и предыдущая, не сработала. Стена её ледяной логики и невозмутимости оказалась совершенно непробиваемой для его семейной артиллерии.
И тогда Дмитрий, исчерпав все манёвры, перешёл к последнему, главному наступлению. Это случилось в субботу утром, когда неделя холодной войны, казалось, истощила его окончательно. Он выглядел помятым, не выспавшимся, тени под глазами говорили о внутреннем надрыве. Он тяжело опустился на стул напротив неё за кухонным столом, где она неспешно пила свой утренний кофе, наслаждаясь тишиной, которую он теперь нарушил.
— Вера, так больше продолжаться не может, — начал он тихо, но с непреклонным нажимом, положив ладони на стол. — Я не могу жить в этой атмосфере вечного напряжения. Мы семья, и мы должны решить эту проблему. Вместе.
— Я её уже решила, — спокойно ответила она, отставляя белую фарфоровую чашку.
— Нет! Ты создала новую! — он ударил ладонью по столу, но не сильно, не со злости, а скорее от отчаяния, чтобы обозначить свою крайнюю степень терпения. — Послушай меня. Мы должны это прекратить. Мы поедем к ней сегодня. Вместе. Ты не должна валяться в ногах, не должна унижаться, я не прошу этого. Просто скажешь, что погорячилась, что была напугана, что наговорила лишнего. И мы закроем эту тему навсегда. Я тебе обещаю.
Он смотрел на неё с мольбой и надеждой, он искренне верил, что предлагает единственный разумный, компромиссный выход из тупика. Он не понимал, не видел, что предлагает ей безоговорочную капитуляцию.
Вера медленно поставила чашку на блюдце, и тихий, звенящий стук фарфора прозвучал как выстрел. Она смотрела на мужа долго, изучающе, будто видела его впервые — этого взрослого мужчину, который в критический момент всегда оказывался не мужем, а послушным сыном.
— То есть, по-твоему, это я должна извиняться, — её голос был тихим и ровным, но каждое слово било точно в цель, — за то, что в мой дом вломились без спроса? За то, что я защитила своё право на личную жизнь, на безопасность в собственном жилище? Это и есть твоё решение?
— Это моя мать! — его голос внезапно сорвался, в нём зазвенели давно копившиеся слёзы и ярость. — Я прошу тебя сделать это ради меня! Ради нас! Ради нашей семьи! Либо мы едем и миримся, либо… либо я не знаю, как нам жить дальше.
Она выдержала паузу, давая его словам, этому ультиматуму, повиснуть в воздухе и потерять всю свою кажущуюся значимость, рассыпаться в прах, а потом произнесла свой приговор, холодный и безжалостный.
— Знаешь, Дима, ты, кажется, прав. Если нормальная семейная жизнь для тебя — это когда ключ от нашего дома лежит в кармане у твоей мамы, а я должна извиняться за то, что мне это не нравится… то нам действительно стоит подумать, как жить дальше. Или, может быть, с кем? Возможно, тебе и правда лучше жить с мамой. Там тебе будет спокойно и привычно, и ключи ни от кого прятать не придётся.
Ультиматум, брошенный Верой на холодную кухонную плитку, не растворился в воздухе. Он осел и кристаллизовался, превратившись в невидимую, но непреодолимую стену между ней и Дмитрием. Следующие дни он ходил как во сне, бледный, избегая её взгляда, почти не появляясь дома. Но Вера чувствовала кожей, что за этим внешним затишьем, за этой показной покорностью идёт напряжённая, лихорадочная работа мысли. Он не спорил, не упрекал, он выжидал, копил силы, и это молчаливое ожидание было хуже любых криков. Она знала, что он готовит свой ход, свою последнюю, решающую атаку, и она была к ней готова, как к неизбежной грозе.
Развязка наступила во вторник. Вера возвращалась с работы немного позже обычного, уставшая, но с чувством внутреннего удовлетворения от завершённых дел. Поднявшись на свой этаж, она испытала мимолётное, но яркое чувство защищённости, вставляя в новый, надёжный замок свой новенький, блестящий ключ. Тот самый щелчок механизма прозвучал чётко и ясно — это был звук её личной, отвоёванной безопасности, её суверенитета.
Она толкнула дверь, переступила порог и замерла, как вкопанная. В гостиной, в её любимом кресле, с невозмутимым видом королевы на троне, сидела Людмила Петровна. Рядом на диване, напряжённо выпрямившись, словно солдат на параде, расположился Дмитрий. На журнальном столике перед ними стояли две чашки, очевидно, с недопитым чаем, и эта бытовая деталь лишь подчёркивала весь сюрреализм происходящего. Они не разговаривали, они молча ждали её, как главного действующего лица в тщательно спланированном спектакле. Это не было похоже на случайный визит. В этой расстановке сил, в их позах читалась не случайность, а постановка. Настоящий семейный трибунал.
Дмитрий поднял на неё глаза. В его взгляде читалась отчаянная, почти молящая просьба — принять его правила игры, сдаться, чтобы сохранить иллюзию мира.
— Вера, мы просто хотим поговорить. Спокойно, по-хорошему, — произнёс он, нарушая гнетущую тишину, и его голос был неестественно ровным, выдрессированным.
Людмила Петровна, не поворачивая головы, добавила, глядя куда-то в стену над головой Веры своим ледяным, пронзительным взглядом:
— Мы должны всё обсудить. Как взрослые. Как родные люди.
Вера медленно, с почти ритуальной точностью, поставила на пол свою сумку и наклонилась, чтобы снять туфли. Она не вздрогнула от неожиданности, не закричала от возмущения, не издала ни звука. Внутри неё не бушевала ярость и не шевелился страх — только холодное, звенящее, как натянутая струна, чувство абсолютной, кристальной правоты, которое выжгло всё до тла. Она одним взглядом охватила всю картину: этот тайный сговор, этот впуск матери в дом как союзника против собственной жены, эту жалкую, детскую попытку создать численное преимущество на её же территории. Он не просто не понял её — он сделал свой окончательный выбор, и этим выбором он сам подписал приговор их браку.
Она молча, не спеша, прошла мимо них, не удостоив ни взглядом, ни словом — ни растерянного мужа, ни торжествующую свекровь. Её молчание, её полное, ледяное игнорирование было в тысячу раз страшнее любого крика. Дмитрий инстинктивно напрягся, приготовившись к взрыву, к скандалу, к чему-то привычному, но Вера просто прошла дальше, в коридор, и скрылась в спальне. В гостиной повисла тяжёлая, недоумённая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов.
Дмитрий переглянулся с матерью, в его глазах читалось растерянное недоумение.
— Что это значит? — тихо прошептала Людмила Петровна, и в её голосе впервые зазвучала неуверенность. — Неужели она сдалась? Пошла плакать в подушку?
Но через минуту Вера вернулась. В её руках болталась большая, вместительная дорожная сумка Дмитрия, та самая, с которой они всего полгода назад ездили в отпуск, и тогда она казалась символом их общего счастья. Теперь же это был просто багаж. Она подошла к дивану, на котором он сидел, и поставила сумку на пол у его ног с глухим стуком. Затем наклонилась, взяла за молнию и резко, одним движением, раскрыла её. Звук расстёгнутой молнии, сухой и резкий, прорезал тишину, как скальпель, вскрывающий нарыв.
Дмитрий смотрел на зияющую, пустую сумку, и до него начало медленно, неумолимо доходить. Его лицо, всего мгновение назад напряжённое, стало растерянным, потом испуганным, по нему поползла тень осознания той бездны, что разверзлась у его ног. Он поднял глаза на Веру. Она смотрела на него в ответ. Прямо, без тени ненависти, но и без капли былой теплоты — с холодным, чистым спокойствием хирурга, ампутирующего поражённую гангреной конечность, чтобы спасти жизнь всему организму.
— Собирай вещи, — произнесла она тихо, но её шёпот был подобен удару колокола, заполнив собой всю комнату, каждую щель.
Людмила Петровна вскочила с кресла, как ужаленная. Её лицо, исказилось гримасой ярости.
— Да что ты себе позволяешь?! — выкрикнула она, и её голос дрогнул. — Ты его выгоняешь? Его?! Из его же дома!
Вера даже не повернула головы в её сторону, не удостоила её взглядом. Весь её мир в тот момент сузился до двух точек: она и её муж, стоящие по разные стороны пропасти.
— Нет, — так же тихо, но с невероятной силой, ответила она, не сводя глаз с Дмитрия. — Я его отпускаю. Он сделал свой выбор. Он выбрал тебя. Вот, получай.
Последние два слова, отточенные и острые, как лезвие, были обращены уже к свекрови. А потом Вера снова перевела взгляд на мужа, который сидел, словно каменное изваяние, не в силах оторвать глаз от чёрного провала дорожной сумки.
— Твоя мама ждёт тебя, — добавила она, и это была последняя фраза, финальный аккорд, поставивший точку в их общей жизни.
Дмитрий медленно, как во сне, с огромным усилием опустил взгляд на свои беспомощно лежащие на коленях руки, потом снова на зияющую сумку. Он поднял глаза на мать, ища у неё поддержки, одобрения, подтверждения своего выбора. Но в её глазах он увидел не торжество победы, а панический, животный страх. Она хотела вернуть себе влияние, а не забрать взрослого сына из его семьи к себе в тесную двухкомнатную квартиру. Она хотела быть главной женщиной в его жизни, а не единственной. И теперь её план, выстроенный с таким коварством, рушился на её же глазах, оборачиваясь против неё самой.
Он медленно, будто нехотя, поднялся с дивана, обошёл журнальный столик и, не проронив ни слова, побрёл к шкафу в прихожей, чтобы начать собирать свои вещи.
Вера осталась стоять посреди гостиной, наблюдая. Она не чувствовала ни триумфа, ни злорадства, ни даже острой боли — только огромную, всепоглощающую пустоту и странное, щемящее чувство облегчения, будто после долгой и мучительной болезни. Война была окончена. Она слышала, как он открывает дверцу шкафа, как шуршит одежда, которую он без всякого порядка снимает с вешалок и комкает.
Людмила Петровна стояла посреди комнаты, беспомощно ломая руки, и смотрела, как её тщательно выстроенная стратегия по возвращению безраздельной власти над сыном превращается в руины, разрушенные её же собственными руками. Её сын, её Димочка, молча, с поникшей головой, собирал свои вещи в дорожную сумку, чтобы уйти из своего дома. Навсегда.