— Ты что, выбросила мамины вещи на помойку?! — голос Кирилла сорвался на визг. — Это же память! Это же всё, что от неё осталось!
Марина стояла посреди комнаты, сжимая в руках чёрный мусорный пакет. Руки не дрожали. Сердце стучало ровно. Она смотрела на мужа и понимала: сейчас всё изменится. Навсегда.
А ведь ещё три месяца назад она и представить не могла, что дойдёт до этого...
Всё началось в марте, когда Кирилл вернулся с работы с новостью, от которой у Марины подкосились ноги.
— Зоя переезжает к нам.
Он сказал это так буднично, словно объявил о покупке хлеба.
Марина отложила половник. Борщ на плите булькал, распространяя аромат по всей кухне. Этот запах теперь казался ей душным.
— Какая Зоя?
— Ты что, забыла? Сестра моя. Младшая.
Конечно, Марина помнила Зою. Худощавая девица тридцати двух лет с вечно недовольным выражением лица и привычкой говорить колкости под видом шуток. Они виделись на свадьбе пять лет назад, потом на нескольких семейных застольях. Каждая встреча оставляла у Марины ощущение, будто её облили чем-то липким.
— Кирилл, у нас двухкомнатная квартира. Вторая комната — твой кабинет. Куда она поместится?
— В кабинет и поместится. Я буду работать на кухне. Или в спальне. Разберёмся.
— Подожди. Мы это обсуждали? Я что-то не помню такого разговора.
Кирилл тяжело вздохнул. Этот вздох она знала хорошо — так он показывал, что жена опять «начинает».
— Марин, ну что тут обсуждать? Зойка развелась. Муж квартиру забрал, она без жилья осталась. Мать её приютить не может, сама еле в однушке помещается. Куда ей идти? На улицу?
— Она работает?
— Работает. Но зарплата маленькая, на съём не хватает.
— А может, поискать подешевле? Комнату, например?
— Ты хочешь, чтобы моя сестра жила с чужими людьми? В какой-нибудь коммуналке? С алкашами?
Марина почувствовала знакомое чувство — ловушка захлопывается. Любой её аргумент будет вывернут наизнанку.
— Кирилл, я не против помочь. Но может, на пару недель? Пока она не найдёт что-нибудь?
— Да, конечно. Пару недель, месяц максимум. Устроится — съедет. Ты же понимаешь, это временно.
«Временно». Это слово потом будет преследовать Марину как проклятие.
Зоя въехала через три дня.
Она привезла с собой четыре огромные сумки, картонную коробку с посудой и пластиковый контейнер, в котором что-то шуршало.
— Это Персик, — объявила Зоя, открывая крышку.
Из контейнера высунулась морда хомяка.
— У меня аллергия на грызунов, — сказала Марина.
— Да ладно тебе, он же маленький. Чихнёшь разок-другой, привыкнешь.
Марина посмотрела на Кирилла. Муж отвёл глаза.
— Зой, ну ты бы предупредила...
— Антоха, ты чего? Я же не могу Персика бросить! Он член семьи!
Хомяк переехал в бывший кабинет вместе с хозяйкой. В первую же ночь Марина проснулась от скрипа колеса — Персик решил побегать в три часа ночи. Стены в доме были тонкие.
Первую неделю Зоя вела себя относительно тихо.
Она приходила с работы поздно, ужинала остатками того, что готовила Марина, и закрывалась в своей комнате. Иногда выходила в халате, шлёпая босыми ногами по полу, и подолгу занимала ванную.
Марина терпела.
На вторую неделю Зоя освоилась.
— Марин, а почему у тебя в холодильнике только эта скучная еда? Овощи, куриная грудка... Ты на диете, что ли?
— Я просто так питаюсь.
— Ну купи хоть колбасы нормальной. Или пельмени. Я вечером жрать хочу, а тут одна трава.
— Ты можешь сама купить то, что любишь.
Зоя посмотрела на неё с таким выражением, словно Марина предложила ей станцевать на столе.
— А что, мне ещё и на еду тратиться? Я же у вас живу. Кирилл сказал — питание включено.
Марина вечером подняла этот вопрос с мужем.
— Она правда так сказала? Питание включено?
— Ну а что такого? — Кирилл пожал плечами. — Она сестра. Мы же не будем с неё деньги за еду брать? Это низко.
— Кирилл, она взрослый человек. Она работает. Почему я должна её кормить?
— Потому что мы семья. Потому что так принято. Потому что ты женщина и готовишь на всех. Что тут сложного — положить третью тарелку?
Сложного ничего не было. Сложно было другое — принять, что тебя используют, а ты почему-то должна этому радоваться.
К концу первого месяца Марина поняла: Зоя никуда не съедет.
Она не искала квартиру. Она не откладывала деньги. Она просто жила — удобно, сытно, бесплатно.
По утрам Зоя спала до одиннадцати, потому что работала она на удалёнке и «сама себе хозяйка». Марина, которая вставала в шесть, чтобы успеть на работу, слышала, как золовка ворочается за стеной, когда сама уже выбегала из дома.
По вечерам Зоя занимала гостиную, включала телевизор на полную громкость и комментировала каждую сцену вслух.
— Ой, дура какая! Ну кто так делает! А этот... смотри, смотри, что творит!
Марина пыталась читать. Потом пыталась работать за ноутбуком. Потом просто сидела и ждала, когда это закончится.
— Зоя, можно потише? У меня завтра отчёт.
— Да ладно тебе, расслабься! Ты как робот, честное слово. Всё работа да работа. Отдыхать надо уметь.
Кирилл в такие моменты делал вид, что его нет. Он утыкался в телефон или уходил на кухню «попить воды».
Конфликт назревал медленно, как нарыв.
Однажды Марина вернулась домой и обнаружила, что её косметика разбросана по всей ванной. Тюбики, баночки, кисточки — всё лежало как после взрыва. На зеркале остались потёки какого-то средства.
— Зоя, что случилось?
— А, я твоей штукой воспользовалась. Которая для лица. Только она какая-то странная, не понравилась.
— Это сыворотка. Она стоит пять тысяч.
— Серьёзно? — Зоя округлила глаза. — За эту фигню? Ну вы, москвички, даёте. У нас в Рязани такое бесплатно на рынке раздают.
Марина молча собрала свою косметику и унесла в спальню. Теперь она хранила её в шкафу, под бельём.
Потом пропала её любимая кофта. Мягкая, кашемировая, подарок от мамы.
— Зоя, ты не видела мою серую кофту?
— А, эта? Я её постирала. Она в корзине.
Марина достала из корзины нечто, отдалённо напоминающее тряпку. Кофта села на три размера и покрылась катышками.
— Ты её в горячей воде стирала?
— Ну да. Как ещё стирать? Чтобы микробы убить.
— Там было написано — деликатная стирка.
— Ой, кто эти бирки читает? Я всегда всё в одну кучу кидаю.
Кирилл, которому Марина показала испорченную вещь, только пожал плечами.
— Ну, она же не специально. Купишь новую. Зачем из-за тряпки ссориться?
Марина начала задыхаться.
Не в переносном смысле. В буквальном.
Она приходила домой, и грудь сжимало. Она слышала голос Зои из гостиной, и горло перехватывало. Она ложилась спать, и не могла уснуть, прислушиваясь к скрипу хомячьего колеса.
— Кирилл, мне плохо. Я не могу так больше.
— Марин, ну потерпи ещё немного. Она скоро съедет.
— Когда? Она даже не ищет жильё!
— Ищет. Просто сейчас всё дорого. Рынок такой.
— Она три месяца живёт у нас! Три месяца, Кирилл! Она не платит за еду, за свет, за воду. Она пользуется моими вещами. Она разрушает мою жизнь!
— Ты преувеличиваешь. Она просто... непосредственная. Ты слишком серьёзно всё воспринимаешь.
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Куда делся тот человек, который обещал защищать её? Который клялся, что она для него — главная?
Теперь главной была Зоя. Её удобство, её чувства, её хомяк.
Переломный момент наступил в субботу.
Марина планировала этот день как маленький праздник. Кирилл должен был уехать на рыбалку с друзьями, Зоя — к подруге. Впервые за три месяца Марина могла остаться дома одна.
Она купила себе любимое вино. Приготовила пасту. Достала книгу, которую не могла дочитать месяц.
В шесть вечера хлопнула входная дверь.
— О, ты дома! — Зоя ввалилась в квартиру с пакетами из магазина. — Отлично. Поможешь мне разобрать покупки?
— Ты же собиралась к Наташе.
— Да она заболела. Или соврала, не знаю. В общем, я решила остаться. Устроим девичник! Я чипсы купила, пиво...
— Зоя, я хотела побыть одна.
— Одна? — Зоя посмотрела на неё с искренним удивлением. — Зачем? Скучно же. Давай кино посмотрим. Я новый сериал нашла, про маньяков. Обожаю такое.
Марина почувствовала, как внутри что-то лопнуло. Тихо, без звука.
— Нет.
— Что — нет?
— Я не буду смотреть с тобой сериал. Я хочу побыть одна. В своём доме. Пожалуйста, уйди в свою комнату.
Зоя нахмурилась. Потом её лицо приобрело обиженное выражение.
— Ну ты и грубиянка. Я к тебе по-человечески, а ты... Ладно, сиди тут со своей кислой миной. Но Кириллу я расскажу, какая ты на самом деле.
Она ушла, громко хлопнув дверью своей комнаты.
Марина осталась стоять посреди гостиной. Вино больше не хотелось. Паста остыла. Книга лежала на диване, и даже смотреть на неё было тошно.
Кирилл вернулся в воскресенье вечером.
Марина встретила его в прихожей.
— Нам надо поговорить.
— Зоя уже всё рассказала, — он прошёл мимо неё на кухню, не снимая куртки. — Ты её обидела. Она плакала.
— Я попросила её дать мне побыть одной. Это называется «обидела»?
— Ты была груба. Она гостья.
— Она не гостья, Кирилл. Гости уходят. А она живёт здесь уже три месяца и не собирается съезжать.
— Ты опять за своё! — он развернулся к ней, и в его глазах Марина увидела раздражение. — Тебе что, места жалко? Еды жалко? Ты эгоистка, Марина. Махровая эгоистка. Моя мать права была — ты думаешь только о себе.
— Твоя мать?
— Да. Я ей звонил. Рассказал, как ты к Зое относишься. Она в шоке. Говорит, что ты меня не любишь, раз моих родных так третируешь.
Марина прислонилась к стене. В голове звенело.
— Ты обсуждаешь меня с матерью?
— А с кем мне ещё обсуждать? С тобой невозможно разговаривать. Ты вечно недовольна, вечно хмуришься. Улыбаться разучилась вообще?
В этот момент из комнаты вышла Зоя. Она была в халате Марины — том самом, шёлковом, который подарил Кирилл на годовщину.
— Антон, привет! Как рыбалка?
— Отлично, Зой. Ты как?
— Да нормально. Твоя только опять нервная. Я уже боюсь из комнаты выходить, честное слово.
Они разговаривали так, словно Марины не существовало. Словно она была мебелью. Или призраком.
Ночью Марина не спала.
Она лежала рядом с храпящим мужем и смотрела в потолок. В голове прокручивались последние три месяца — как калейдоскоп унижений, которые она принимала за «помощь семье».
Она помогала. А её использовали.
Она терпела. А её считали слабой.
Она молчала. А её голос всё равно никто не слышал.
К утру решение созрело.
Пока Кирилл был на работе, а Зоя спала до обеда, Марина действовала.
Она собрала вещи золовки. Аккуратно, методично. Сумки, одежда, косметика. Контейнер с хомяком.
Всё это она выставила на лестничную площадку.
Потом она собрала то, что Зоя называла «мамиными вещами» — старые фотоальбомы, вазочки, статуэтки, которые золовка привезла с собой и расставила по всей квартире.
Марина сложила их в мусорный пакет.
Она стояла с этим пакетом, когда в замке повернулся ключ.
— Ты что, выбросила мамины вещи на помойку?! — голос Кирилла сорвался на визг. — Это же память! Это же всё, что от неё осталось!
— Я не выбросила. Пока не выбросила, — Марина спокойно поставила пакет на пол. — Они на площадке. Вместе с остальными вещами твоей сестры.
— Что?!
Кирилл бросился к двери, распахнул её. Увидел сумки, коробки, контейнер с перепуганным Персиком.
— Ты... ты сошла с ума! Как ты посмела?!
— Я посмела, потому что это мой дом. И я больше не собираюсь делить его с твоей сестрой.
— Это наш дом!
— Нет, Кирилл. Это мой дом. Квартира куплена до брака. Оформлена на меня. Ты здесь просто зарегистрирован. Как и Зоя — нигде.
Кирилл побледнел.
— Ты не посмеешь...
— Уже посмела. Зоя съезжает сегодня. Если хочешь — можешь ехать с ней. К маме. К друзьям. Куда угодно. Но она здесь больше не живёт.
— Это шантаж!
— Это границы. Которые ты нарушал три месяца. Я терпела достаточно.
В этот момент в прихожую выбежала Зоя. Растрёпанная, в той самой пижаме с единорогами.
— Что происходит?! Почему мои вещи на улице?! Кирилл!
— Это она, — Кирилл ткнул пальцем в Марину. — Она выгоняет тебя.
— Да! — Марина подняла голову. — Выгоняю. Ты три месяца жила в моём доме бесплатно. Ела мою еду. Носила мою одежду. Пользовалась моей косметикой. Ты ни разу не сказала спасибо. Ты хамила мне каждый день. И ты думала, что так будет вечно?
— Кирилл, скажи ей!
— Зоя, погоди... — Кирилл выглядел растерянным. Он не привык, что жена сопротивляется. — Марин, давай поговорим...
— Говорить не о чем. Зоя съезжает. Точка.
— Куда я поеду?! — взвизгнула Зоя. — На вокзал?!
— Мне всё равно. Ты взрослый человек. Разберёшься.
Зоя бросилась к брату, вцепилась в его рукав.
— Антон! Ты же не позволишь ей! Она нас унижает! Она ненавидит твою семью!
Кирилл посмотрел на сестру. Потом на жену. Он стоял между ними, и впервые за много лет ему нужно было выбирать.
— Марина, — начал он примирительным тоном, — может, не так резко? Зое нужно хотя бы время...
— У неё было три месяца. Она потратила их на сериалы и хомяка. Это не моя проблема.
— Но...
— Кирилл. Либо она уезжает сегодня. Либо вы оба собираете вещи и уезжаете вместе. Третьего не дано.
Тишина повисла в воздухе.
Зоя зарыдала. Громко, некрасиво, с причитаниями.
Кирилл стоял, сжав кулаки. Марина видела, как он борется с собой. Часть его хотела заорать, ударить кулаком по стене, назвать её последними словами. Но другая часть — та, что умела считать — понимала: без этой квартиры он никто.
— Ладно, — наконец выдавил он. — Зоя съедет. Но ты...
— Что я?
— Ты об этом пожалеешь. Ты разрушила семью.
— Нет, Кирилл. Семьи здесь не было. Был симбиоз — ты и твоя сестра против меня. Это не семья. Это оккупация.
Зоя уехала в тот же вечер. К маме, в ту самую «однушку», куда раньше якобы не помещалась.
Кирилл остался.
Но между ними всё изменилось. Он ходил по квартире как чужой, почти не разговаривал с Мариной. Она понимала: он не простит ей этого унижения.
Через месяц он сам собрал чемодан.
— Мне нужен перерыв, — сказал он. — Я пока у мамы поживу.
— Хорошо.
— Ты даже не попросишь остаться?
Марина посмотрела на него. На человека, с которым прожила пять лет. Который так и не научился выбирать её.
— Нет.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо.
Марина села на диван. Тот самый, где раньше разваливалась Зоя со своими сериалами. Теперь здесь было пусто. Тихо. Спокойно.
Она сделала глубокий вдох.
Впервые за много месяцев грудь не сжимало.
Впервые за много месяцев она могла дышать.
Квартира казалась огромной. Светлой. Своей.
Марина улыбнулась. Не натянуто, как раньше. По-настоящему.
Она встала, подошла к окну. За стеклом начинался дождь — мелкий, весенний.
Завтра она сменит замки. Послезавтра — подаст на официальное разделение. Через месяц начнёт новую жизнь.
Но это всё завтра.
А сегодня она просто постоит у окна и посмотрит, как дождь смывает грязь с улиц.
Как смыл её с этой квартиры.
Как смыл из её жизни тех, кто никогда не умел ценить то, что она давала.