Я постояла в коридоре, потом толкнула дверь. Он сидел на кровати, сжимая в руках какой-то документ. Бумага мятая, старая, с жёлтыми пятнами по краям. Руки тряслись.
— Что это? — спросила я.
Он поднял на меня глаза. Чужие. Пустые.
— Моё свидетельство об усыновлении, — сказал он. — Я не её сын.
Ноги подкосились. Схватилась за косяк.
— Как не её?
Дима развернул документ ко мне. Печати, подписи, дата — 1996 год. Строчка: «Усыновлён из детского дома №7».
— Галина Семёновна сказала на даче. Просто взяла и сказала. Что устала врать. Что я должен знать правду.
Он смял бумагу в кулаке.
— Мне тридцать два года, Оля. Тридцать два. А я узнаю, что вся моя жизнь — ложь.
До этого мы прожили вместе восемь лет. Хорошо. Без скандалов, без измен. Дима работал в IT, я — бухгалтером. Вечерами смотрели сериалы, по выходным ходили в кино. Обычная счастливая пара.
Его мать я видела раз пять за все годы. Галина Семёновна жила в другом городе, на звонки отвечала сухо, в гости не приглашала. Дима о ней почти не говорил — только «мать такая, ничего не поделаешь».
А в пятницу она позвонила. Попросила приехать на дачу, помочь с огородом. Дима согласился сразу.
— Ты же не любишь грядки, — сказал он мне. — Я быстро, на два дня.
Я пожала плечами. Ну и ладно.
А он вернулся вот с этим.
Неделя прошла как в тумане. Дима не ходил на работу, взял больничный. Лежал в спальне, смотрел в потолок. Не ел. Не разговаривал.
Я пыталась достучаться.
— Димочка, это не так страшно. Да, тебя усыновили, но…
— Не так страшно? — он резко сел. — Оля, ты понимаешь? У меня нет корней. Я не знаю, кто мои родители. Почему они меня бросили. Может, я чей-то ребёнок от изнасилования? Или наркоманов? Или…
— Перестань!
— Нет! — он вскочил с кровати. — Я хочу знать. Должен знать.
На следующий день он ушёл из дома. Вернулся поздно вечером с распечатками.
— Нашёл её, — сказал он, швыряя бумаги на стол. — Биологическую мать. Через базу данных детских домов. Она жива. Живёт в Твери.
Меня накрыло холодом.
— И что ты собираешься делать?
— Еду к ней. Завтра.
— Дим, подожди…
— Нет, — он схватил куртку. — Я должен увидеть её. Спросить, почему.
— А если она не захочет разговаривать?
Он остановился у двери.
— Тогда хотя бы посмотрю ей в глаза.
Он уехал утром. Я осталась одна в пустой квартире и не находила себе места.
Позвонила Галине Семёновне.
— Зачем вы ему сказали?! — выкрикнула я, как только она взяла трубку. — Вы же видите, что с ним творится!
— А ты что хотела? — голос холодный, как лёд. — Чтобы я врала дальше? Я устала, Оленька. Тридцать лет я была ненастоящей матерью. Растила чужого ребёнка. Одна. Без мужа. А он даже спасибо не сказал.
— Он вас любил!
— Нет. Он любил иллюзию. Идеальную маму, которой я никогда не была. А я просто выполняла обязанности.
Гудки.
Я швырнула телефон на диван. Руки тряслись от злости.
Дима вернулся через три дня. Вошёл в квартиру, прошёл на кухню, налил себе воды. Лицо белое. Глаза красные, опухшие.
— Ну? — спросила я тихо.
Он выпил воду. Поставил стакан на стол так осторожно, будто тот мог взорваться.
— Она алкоголичка, — сказал он. — Живёт в подвале коммуналки. Воняет мочой и перегаром. Когда я пришёл, она не сразу поняла, кто я. Потом посмотрела на свидетельство и сказала: «А, этот. Ну да, был такой».
Я молчала.
— Я спросил, почему она меня отдала. Знаешь, что она ответила? — Дима усмехнулся, но улыбка была страшная. — «Таких, как ты, у меня было трое. Всех отдала. Нечего их кормить».
— Боже…
— Я дал ей пять тысяч и ушёл. Она даже не попрощалась. Просто взяла деньги и захлопнула дверь.
Он опустился на стул. Закрыл лицо руками.
— Я искал корни, Оль. А нашёл… помойку.
Я подошла, обняла его со спины.
— Дим…
— Галина Семёновна вытащила меня оттуда, — прошептал он. — Из этой помойки. Накормила, одела, выучила. А я… я даже не сказал ей спасибо. Ни разу.
На следующий день Дима позвонил матери. Разговаривал долго, я слышала только обрывки из коридора.
— Прости… Я не понимал… Спасибо тебе… Да, приеду…
Когда повесил трубку, глаза были мокрые.
— Она заплакала, — сказал он. — Первый раз в жизни я слышал, как она плачет.
Мы сидели на кухне. За окном темнело.
—Знаешь, сказал Дима тихо, я всю неделю думал, что потерял семью. Что узнал правду и остался один. А оказалось… я просто идиот, который не ценил то, что у него было.
— Ты не идиот.
— Нет, идиот, — он взял мою руку. — Я метался, искал биологических родителей, думал, что там найду ответы. А ответ был рядом. Ты. Она. Это моя семья. Настоящая.
Я прижалась к его плечу.
— Поедем к ней на следующих выходных?
— Да. Поедем. Надо много чего сказать.
Прошло три месяца. Мы ездили к Галине Семёновне каждые выходные. Дима помогал ей по дому, чинил забор, копал огород. Она смотрела на него другими глазами — мягче, теплее.
Вчера она позвонила сама. Попросила передать Диме, что любит его. Просто так. Без повода.
Дима слушал, прижав телефон к уху, и слёзы текли по щекам.
— Я тоже тебя люблю, мам, — сказал он. — Спасибо, что взяла меня тогда.
Повесил трубку. Обнял меня.
— Знаешь, что самое странное? — прошептал он. — Я искал, откуда я. А нашёл, куда я иду. И это важнее.
Я поцеловала его.
— Куда же ты идёшь?
— Домой, — сказал он. — К тебе. К ней. К нам.
За окном шёл дождь. Тёплый, летний. Похожий на слёзы.
Слёзы облегчения.
