Взгляд Тимофея Ивановича застыл на сером пятне тюремного потолка. Это была его последняя ночь в СИЗО перед этапом. Вместо заслуженного отдыха в санатории со шведским столом, на семьдесят пятом году жизни он получил казенную пайку и жесткие нары. Несмотря на надежды отделаться «условкой», стараниями влиятельного папаши потерпевшего суд впаял реальный срок — год колонии. Впрочем, совесть старика не мучила ни капли.
Тягостные раздумья прервал голос соседа по камере:
— Тимофей, а тебя-то за какие грехи приняли?
— Превышение самообороны, — вздохнул пенсионер. — Вечером под моими окнами трое пьяных хулиганов девчонку зажали. Начали одежду рвать, она визжит... Я и не выдержал. Схватил свою двустволку, думал просто пугануть, чтобы разбежались. А что патрон в патроннике остался — из головы вылетело. Грохнул выстрел. Двое врассыпную, а третий на землю свалился. Дробью ноги ему посекло.
Тимофей Иванович помолчал и с горечью добавил:
— Оказалось, подстрелил я сынка местного богатея. Вот папаша и расстарался, подключил связи, чтобы меня по всей строгости упекли.
— М-да уж... Крепись, отец, — сочувственно покачал головой сокамерник. — Несладко тебе там придется.
Слова оказались пророческими. Ад начался, едва Тимофей переступил порог барака. Сама перевозка в автозаке, словно он какой-то рецидивист, стала для него несмываемым позором. Голова раскалывалась от напряжения и шума. Заметив свободную шконку, старик решил прилечь, чтобы перевести дух.
— А ну подрывайся! Куда зад мостишь? — тишину разрезал резкий, неприятный оклик из глубины помещения.
Увидев, что новенький озирается, зэк рявкнул снова:
— Тебе говорю! Встал быстро!
— По какому праву вы мне приказываете? — твердо спросил Тимофей Иванович.
Робостью он не отличался: за плечами был Афганистан. Вот только годы брали свое, и физическая сила была уже не та. Старость — не радость.
— Ты еще смеешь спрашивать? Да потому что я здесь главный, а ты — никто!
С нар спрыгнул и вразвалочку подошел к деду высокий, накачанный парень. Его тело синело от многочисленных наколок, а взгляд был полон ненависти.
— Думаешь, я не в курсе, за что ты заехал? Я про всех всё знаю, мне малява со свободы пришла, папаша парнишки того постарался — процедил уголовник, нависая над стариком. — За все уплачено, чтобы у тебя жизнь сахаром не казалась. Ты же Андрюху, брата моего двоюродного, инвалидом сделал. Мы с ним еще по малолетке вместе срок мотали.
История про двоюродного брата была явно выдуманная, как предлог, но поди докажи, что это не так.
Тимофей Иванович не отвел взгляда и твердо, с достоинством ответил наглецу:
— И правильно твоему Андрею досталось. Впредь наука будет, как на беззащитных девчонок нападать.
— Ах ты ж старый… Да я тебя сейчас в порошок сотру! — взревел уголовник, занося кулак для удара, но закончить замах не успел — лязгнул тяжелый засов, и в камеру шагнул инспектор.
— Коробов! Отставить! — рявкнул надзиратель. — Скучно сидится? Хочешь добавки к сроку за избиение?
— Да я что, начальник? — тут же сбавил тон зэк, изображая невинность. — Мы просто беседуем, знакомимся с пополнением.
Но стоило металлической двери с грохотом захлопнуться, как маска дружелюбия слетела. Коробов подскочил к нарам старика, потрясая кулаком перед его лицом:
— Ты мне за брата кровью ответишь. Я тебе такую жизнь устрою — взвоешь. Запомни мои слова.
Когда в бараке наступила тишина и арестанты разбрелись по шконкам, Тимофей Иванович наконец смог опустить гудящую голову на тощую подушку. И вдруг почувствовал, как по морщинистым щекам катятся горячие слезы. Это случилось с ним впервые за долгие годы.
Он, считавший себя кремнем, человек, который сухими глазами провожал в последний путь любимую жену Танюшу, сгоревшую от инфаркта, а следом и четырнадцатилетнюю дочь Леночку, угасшую от внезапной болезни, теперь плакал. Тогда, на кладбище, боль закалила его сердце, превратив в камень. А здесь, в тюремной духоте, его накрыло удушливой волной бессилия и черного отчаяния.
Единственным светом в этом мраке оставались весточки от Зои — той самой сироты, которую он закрыл собой от подонков. Девочка, выросшая в детдоме, всю жизнь грезила о семье, вглядываясь в лица прохожих в надежде увидеть родителей, но чудо случилось иначе.
Её спасителем и родной душой стал он, простой старик. Строки из её писем, пришедших еще в СИЗО, отпечатались в памяти, словно молитва:
«Родной мой Тимофей Иванович! Как Вы там держитесь? Сердце разрывается, как представлю, что Вам приходится терпеть, чем Вас кормят, как обижают... Это страшная несправедливость — Вам страдать из-за меня. Но знайте: я счастлива, что судьба послала мне Вас. Вы — мой герой, самый добрый и смелый. Умоляю, не сдавайтесь. Я обязательно дождусь. Если разрешат свидание, примчусь к Вам первым же рейсом. Люблю Вас как родного. Ваша Зоя».
Эти слова грели душу даже в ледяном аду тюрьмы, и с мыслями о названой внучке старик провалился в тяжелый сон.
Забытье прервал грубый тычок в бок.
— Чего разлёгся, барин? Подъем! — над ухом прогремел ненавистный голос Коробова. — Ты, поди, решил, что на курорт попал? Ждешь, когда кофе в постель подадут?
Камеру наполнил злорадный, лающий хохот сокамерников.
Утро в тюремной столовой обернулось новым витком унижений. Не успел Тимофей Иванович поднести ложку ко рту, как его железная миска оказалась в руках обидчика.
— Ты чего это удумал — жрать без спросу? — навис над ним Коробов. — Сначала я пробу сниму. Моему молодому организму двойная порция полагается.
Под сводами столовой прогремел дружный гогот заключенных. Попробовав варево, амбал брезгливо скривился и, недолго думая, опрокинул содержимое тарелки прямо на седую голову старика:
— Тьфу, гадость редкостная! На, умойся, тебе полезно.
Зал буквально взвыл от смеха. Липкая каша стекала по лицу Тимофея Ивановича, смешиваясь с горькими слезами бессилия. Обида жгла изнутри: он, честный человек, заступившийся за невинную девушку, теперь сидит в грязи, оплеванный и униженный. А настоящие преступники торжествуют.
Но самым страшным было поведение охраны. Надзиратель, дежуривший неподалеку, не только не пресек издевательства, но и позволил себе циничную ухмылку. Коробов чувствовал себя здесь хозяином, и неспроста.
Он был «платным» сидельцем: взял на себя вину за сына крупного олигарха, сбившего человека насмерть. Огромные суммы, оседавшие в карманах начальника колонии, обеспечивали этому подставному «преступнику» полную неприкосновенность и право творить любой беспредел.
И все же, несмотря на этот ад, Тимофей Иванович дал себе слово выстоять. Ради Зои. После смерти жены и дочери он долгие годы жил в пустоте, и появление этой девочки стало для него настоящим божьим даром. Она стала ему родной, и ради этой названой внучки он обязан был пережить всё.
Всю неделю старик молча сносил тычки и насмешки. Отдушиной должен был стать банный день — единственная возможность смыть с себя грязь. Но стоило ему включить воду, как подлый, мощный удар в спину сбил его с ног. Тимофей Иванович не удержал равновесия на скользком кафеле и с глухим стуком рухнул на пол.
— Чего разлегся, старый хрыч? — глумливо прокричал Коробов, стоя над ним. — Вставай давай, нечего тут прохлаждаться!
Внезапно улыбка сползла с лица уголовника. Он увидел, что дед не шевелится, и его охватила паника. Страх не за старика, а за свою шкуру — новый срок за убийство в его планы не входил.
— Черт, ты что, откинулся? Вот же дохляк попался... — испуганно зашипел он, склонившись над неподвижным телом. — Эй, если дышишь — попробуй только вякнуть, что это я!
Не дождавшись ответа, Коробов поспешил скрыться в пару душевой, чтобы никто не заподозрил его в причастности к случившемуся.
Ледяной холод кафеля сковал тело, а невыносимая боль в затылке пригвоздила к полу. Сознание мутилось, и вскоре спасительная темнота поглотила старика. Когда Тимофей Иванович открыл глаза, его ослепила белизна. Белые стены, белый потолок и склонившееся над ним лицо, полное такой нежности, что первая мысль была о загробном мире:
«Неужели отмучился? И ангел встречает...»
Иллюзию развеял взволнованный женский голос:
— Господи, да что же это творится... Живого места на вас не оставили. Звери, настоящие звери! Тюрьма из людей чудовищ делает.
Это говорила Антонина Сергеевна, тюремный врач. Эмоции били через край, она едва сдерживала слез.
— Где я, доктор? Что случилось? — прохрипел старик, с тоской понимая, что ад не закончился, он всего лишь в санчасти.
— У вас сильнейшие ушибы головы и рук, всё тело в гематомах, — начала перечислять женщина. — К счастью, обошлось без переломов и сотрясения. Но скажите мне, кто вас так? За что можно избивать пожилого человека? Ничего святого не осталось...
Тимофей Иванович отвел взгляд. Ему было стыдно признаться в своей беспомощности, не хотелось выглядеть жалкой жертвой.
— Спасибо вам за заботу, дочка, — тихо произнес он. — Но никто меня не бил. Сам я виноват: пол скользкий, ноги старые, не удержался и упал.
Врач, конечно, поняла, что он лжет, но промолчала. Ту же версию — «поскользнулся» — Тимофей повторил и начальнику зоны. Где-то в глубине души скреблось неприятное чувство: он испугался мести Коробова. «Трус», — мысленно вынес себе приговор дед.
Дни в лазарете показались ему коротким отдыхом в санатории по сравнению с ужасом камеры. Благодаря доброте Антонины Сергеевны, которая прониклась к пациенту искренним сочувствием, его продержали на больничной койке целую неделю. Но отсрочка неизбежно таяла. Тимофей Иванович с ужасом ждал возвращения в барак, пытаясь собрать волю в кулак, хотя понимал: к такому подготовиться невозможно.
Светом во тьме стало новое письмо от Зои. Он радовался конверту, словно ребенок новогоднему подарку.
«Родной мой Тимофей Иванович! Пишу вам сквозь слезы счастья. Мне подписали разрешение на свидание! Нам дадут всего десять минут, но это будут самые важные минуты в моей жизни. Через три дня я буду у тюремных ворот. Умоляю, держитесь и берегите себя ради нашей встречи. Люблю вас безмерно и очень скучаю. Ваша Зоя».
Сердце старика затрепетало. Теперь у него была цель, ради которой стоило жить и терпеть любые унижения.
Вечером загремел засов. Надзиратель грубо втолкнул Тимофея Ивановича обратно в камеру. Дед сжался в комок, ожидая привычного града насмешек, тычков и грязной ругани. Но вопреки ожиданиям, его встретила тишина. Никто даже не повернул головы в его сторону. Арестанты сбились в кучки по углам и о чем-то напряженно, едва слышно перешептывались, словно его возвращение было пустым местом на фоне каких-то более важных событий.
Лишь один зэк, заметив замешательство Тимофея Ивановича, свесился с верхней шконки и бросил:
— Фартануло тебе сегодня, батя. Короб захворал, свалился, так что ему не до воспитания. Можешь расслабить булки и давить массу спокойно.
Старик промолчал, лишь молча лег и отвернулся к холодной стене.
Вскоре он провалился в тяжелое, липкое забытье. Сколько прошло времени, он не знал, но из пучины сна его вырвал сдавленный, едва слышный хрип: «Спасите...».
Поначалу Тимофей Иванович решил, что это продолжение кошмара, но спустя мгновение жалобный стон повторился.
Дед рывком сел на постели. Камера тонула в ночном мраке и разнокалиберном храпе десятков мужчин. Но этот звук — тихий, полный боли — явно выбивался из общего гула. Ориентируясь на слух, Тимофей пошел на зов. Путь ему указывала лишь тусклая полоска света из коридора, просачивающаяся под дверью.
Подойдя ближе, он понял: стонет его мучитель, Коробов. Зрелище было жалким. От былого величия и спеси не осталось и следа. Уголовник лежал бледный, как полотно, его трясло в лихорадке, а по лицу градом катился холодный пот. В глазах застыл животный ужас загнанного зверя.
Первым порывом Тимофея Ивановича было развернуться и уйти. Вспомнилось, как этот амбал без раздумий толкнул его на мокрый кафель в душевой. Почему он должен жалеть подонка? Но совесть, закаленная годами честной жизни, пересилила обиду. Он просто не умел бросать людей в беде, кем бы они ни были. Даже у такой твари есть душа, раз уж Господь попустил ему жить на этом свете.
— Что с тобой? — тихо спросил старик, склонившись над больным.
— Мотор... — просипел зэк, хватаясь за грудь. — Жжет огнем...
— Терпи, не паникуй. Похоже на приступ, должно отпустить, — попытался успокоить его дед, хотя видел, что дело плохо.
Коробову становилось хуже с каждой секундой. Он вцепился в руку Тимофея ледяными пальцами и зашептал:
— Не уходи... Помоги мне...
Старик растерялся. Он не врач, чем тут поможешь? Но тут же одернул себя: «Чего я жду? Он же загнется сейчас!».
— Я сейчас, мигом! Охрану позову, в санчасть тебя надо, — бросил он и кинулся к выходу.
Тимофей Иванович принялся что есть мочи колотить кулаками в стальную дверь. Грохот мгновенно разбудил барак.
— Ты белены объелся, старый?
— Кончай шуметь, придурок!
— Сейчас встану — урою! — понеслись проклятия со всех углов.
Но дед, не обращая внимания на угрозы, продолжал долбить в железо. Наконец кормушка открылась, лязгнул замок, и на пороге возник заспанный конвоир. Вид у него был не менее злобный, чем у разбуженных арестантов.
— Чего надо? — рявкнул он.
— Человек умирает! С сердцем плохо, вот-вот отойдет! Срочно врача! — задыхаясь от волнения, выпалил Тимофей.
Охранник нехотя прошел к нарам Коробова, глянул на синеющего зэка, зевнул и равнодушно произнес:
— Ладно, доложу дежурному. Но врач только утром будет. Забыл, где находишься? Тут тебе не курорт с персональным обслуживанием. Нечего было закон нарушать.
Тимофея Ивановича аж передернуло от такого цинизма.
— Да он же не дотянет до утра! Звоните хозяину, он Коробова знает! — взмолился дед.
— Ты мне тут еще указывать будешь? Много на себя берешь, — огрызнулся вертухай и, развернувшись, вышел, с грохотом захлопнув дверь.
Тимофей Иванович вернулся к больному ни с чем. Коробов смотрел на него остекленевшим взглядом, полным безысходности. Говорить он уже не мог, только мычал, а вскоре затих окончательно. Дед нащупал запястье — пульс был нитевидный, почти исчез.
Соседи по камере, поняв, в чем дело, оживились, но сочувствия никто не выказал.
— Гляди-ка, Короб отъезжает. Ну и дела.
— Туда и дорога псу, совсем берега попутал, — злорадствовали голоса из темноты.
Тимофей Иванович понял: помощи ждать неоткуда. И тут в памяти вспыхнула картина из далекого детства. Отец вот так же схватился за сердце и посинел — инфаркт. Мать тогда не растерялась, начала давить ему на грудь, качать сердце, пока ехала скорая. И ведь спасла! А вот саму маму спасти было некому...
«Похоже, ситуация один в один», — мелькнула мысль. Медлить было нельзя. Тимофей Иванович отбросил сомнения и решительно положил ладони на грудь врага.
Собрав остатки сил, Тимофей Иванович навалился ладонями на грудь врага, начиная ритмичные нажатия. Камера замерла. Заключенные, обычно шумные и циничные, теперь стояли, разинув рты, и с недоумением наблюдали за этой сценой.
— Ну и дед... — прошелестел в тишине чьей-то голос. — Короб об него ноги вытирал, а он его с того света тащит.
— Блаженный...
Усилия старика не прошли даром. Под узловатыми пальцами дрогнуло сердце, пульс стал прощупываться отчетливее. Коробов приоткрыл мутные глаза, пытаясь что-то сказать, но губы лишь беззвучно шевелились. То ли удача была на его стороне, то ли молитвы Тимофея Ивановича были услышаны, но вскоре зэка погрузили на носилки и унесли в санчасть.
Новости в замкнутом пространстве разлетаются быстрее ветра. На следующий день колония гудела. Поступок старика перевернул всё с ног на голову: из бесправной жертвы он в одночасье превратился в фигуру неприкосновенную и уважаемую. «Того самого Короба спас!» — с почтением шептались по углам.
Но Тимофей Иванович не чувствовал себя героем. Он просто не умел иначе. Сейчас его мысли были далеки от тюремной иерархии — душа рвалась домой, в родной поселок, где можно было бы, как в детстве, забраться на теплую печь и укрыться одеялом от всех бед мира.
Но и в этом сером аду случился просвет — день свидания.
— Зоенька! — вырвалось у старика, едва в комнату вошла хрупкая фигурка с огромными серыми глазами.
— Тимофей Иванович! Дедушка! — девушка бросилась к стеклу. — Как вы тут, родненький? Боже, как исхудали... Вас хоть не обижают?
— Ну что ты, милая, никто меня не трогает, — поспешил успокоить её дед. — Ты-то как? Хватает денег на жизнь?
— Всё у меня хорошо, всё есть. Только вас рядом нет, дедушка Тимофей. Тоскую безумно.
— И я скучаю, внученька, сил нет как скучаю...
Десять минут, отведенные на встречу, пронеслись как одно мгновение. Когда конвоир объявил об окончании свидания, Зоя не выдержала и заплакала. Тимофей Иванович крепился из последних сил, но, вернувшись в барак, всю ночь не мог унять слез. Теперь его никто не трогал, никто не смел сказать дурного слова, но легче от этого не становилось. Впереди маячили бесконечные восемь месяцев разлуки с домом и названой внучкой. Для матерых уголовников — пустяк, для него — вечность.
Однако судьба распорядилась иначе. Дверь камеры отворилась, и надзиратель приказал Тимофею Ивановичу следовать к начальнику колонии. В кабинете его встретил седовласый мужчина с цепким взглядом. Сердце старика сжалось от дурного предчувствия: неужели новые беды?
Напряжение висело в воздухе, пока начальник не произнес слова, в которые невозможно было поверить:
— Тимофей Иванович, по вашему делу открылись новые обстоятельства. Приговор пересмотрен. Срок сокращен до шести месяцев. Поскольку вы уже отбыли это время в СИЗО и здесь, удерживать вас мы не имеем права.
Старик онемел, не в силах осмыслить услышанное. Заметив его состояние, начальник кивнул:
— Да-да, вы не ослышались. Завтра на свободу.
Годы не убили в нем веру в людей. Когда тяжелые ворота захлопнулись за его спиной, Тимофей Иванович зажмурился от яркого солнца. Он жадно вдохнул сладкий воздух свободы и подумал: «Теперь всё будет хорошо».
Вдруг тишину нарушил цокот каблучков по асфальту. Зоя! Она бежала к нему, раскинув руки. Они обнялись крепко-крепко...
...Прошло пять лет. О тюрьме Тимофей Иванович почти не вспоминал, стараясь забыть те дни как дурной сон. В одно из воскресений, придя на службу в храм, он заметил среди церковнослужителей знакомое лицо. Память восьмидесятилетнего старика могла подвести, но глаза смотрели слишком пристально.
Внезапная догадка озарила его: «Павел! Тот самый Коробов!»
— Вот и встретились, Тимофей Иванович, — тихо произнес мужчина, подойдя к деду после службы. — Я ведь, пока срок досиживал, к Богу пришел. Перевернулось что-то в душе, и всё благодаря вам. Молюсь за вас каждый день.
— Молодец, Паша, что душу свою сберег. Дерзай, — ответил старик, и его морщинистое лицо озарила светлая улыбка.
Из храма Тимофей Иванович выходил с легким сердцем. Жизнь продолжалась...