Врач спасла молодую цыганку, нарушив строгие протоколы, а та в благодарность открыла ей страшную правду о муже. Елена думала, что это бред, пока не нашла в пиджаке мужа одну вещь.
Сентябрь 1998 года выдался беспощадным. Он выстуживал души, выметал из карманов последние надежды и поливал город ледяным дождем, словно пытаясь смыть с асфальта следы недавнего финансового краха. В коридорах городской гинекологии, несмотря на плотно закрытые окна, гуляли сквозняки. Батареи стояли ледяными. Отопительный сезон обещали начать не раньше середины октября, если город найдет мазут. Елена Викторовна Астахова стояла у окна ординаторской, глядя, как мутные потоки воды расчерчивают стекло. В отражении она видела не 34-летнюю женщину, а бледную тень с тёмными кругами под глазами. Старенький халат, стиранный и перестиранный, сидел на ней мешковато, скрывая хрупкую фигуру. Оштопанные на пятки колготки, примета времени, напоминали о том, что даже врачи высшей категории нынче считали каждую копейку. В отделении пахло хлоркой, дешёвым табаком, который тянуло из туалета, и тушёной капустой. Вечным запахом казённых учреждений. Этот дух въедался в волосы, в кожу, в мысли.
Внизу, разрезая пелену дождя, к приемному покою подлетела карета скорой помощи. Мигалка швырнула на мокрый асфальт тревожные синие узоры. Елена Викторовна поправила выбившуюся из прически прядь светло-русых волос. Внутренний маятник качнулся. Везут. Через пять минут в смотровую вкатили каталку. Санитары, матерясь сквозь зубы на сломанный лифт, переложили пациентку на кушетку.
- Острый живот, давление 90 на 60, температура под 40, – отчеканил фельдшер, вытирая мокрый лоб рукавом. Принимайте, доктора, подарок ночи.
На кушетке металась молодая девушка. Даже сквозь гримасу боли проступала ее яркая, почти вызывающая красота. Смоляные косы разметались по белой клеенке, смуглая кожа горела лихорадочным румянцем. В ушах звенели золотые серьги полумесяцы. Странное богатство на фоне застиранной больничной сорочки.
- Имя? Елена быстро натянула перчатки, её голос звучал привычно твёрдо, отсекая лишние эмоции.
- Рада! – выдохнула пациентка, хватая врача за руку. Пальцы у неё были горячие, сухие, унизанные тонкими серебряными кольцами. Больно, доктор. Ой, как больно!
- Терпи, милая. Сейчас посмотрим.
Елена начала пальпацию. Живот был доскообразным, мышцы напряжены до предела. Каждое прикосновение вызывало у девушки стон. Анамнез складывался в тревожную картину. Запущенное воспаление, возможно, тубово-авариальное образование, готовое разорваться в любую секунду. В дверях возникла фигура дежурного хирурга. Андрей Игоревич Вершинин, высокий, с ранней проседей в густых волосах, выглядел так, словно не спал трое суток. Впрочем, в эти дни все врачи выглядели одинаково.
- Что у нас, Лена? – спросил он, не подходя ближе.
- Острый сальпингоафорит, подозрение на пиосальпинг справа, угроза перитонита.
- Резать надо, – равнодушно бросила из коридора проходящая мимо медсестра. Чего возиться? Антибиотиков нормальных кот наплакал, а тут цыганка. Потом проблем не оберешься, если на столе останется. Удалить все к чертовой матери, и ей спокойнее, и нам.
Слова упали в тишину смотровой тяжелыми камнями. Рада, услышав приговор, вдруг замерла. Ее огромные черные глаза, только что затуманенной болью, распахнулись пугающей ясностью.
- Не режь! – она вцепилась в рукав Елены с такой силой, что ткань затрещала. Доктор, золотая моя, не делай пустой! Муж выгонит, род проклянет! Лучше убей, но нутро не трогай! Мне 22 всего, я детей хочу!
Елена замерла. 22 года. В этом возрасте жизнь только начинается, а её сейчас предлагают перечеркнуть скальпелем. Потому что так проще. Потому что в больнице нет цевтриаксона. А есть только дешевый пенициллин, который эту заразу может и не взять. Потому что время такое. На человеческую судьбу всем плевать. Выжить бы самим.
Она посмотрела на Вершинина. Тот молчал, но в его серых глазах читалось понимание. Он тоже знал, что такое протокол бедности. Удали орган, спасешь жизнь гарантированно. Попытайся спасти орган, рискуешь получить сепсис и трибунал.
- Лена, – тихо сказал Андрей Игоревич, – риск огромный. Если рванет...
- Я знаю, – перебила она. Внутри Елены Викторовны поднялась горячая волна протеста.
Она вспомнила свою пустую квартиру, где в детской, которую они с мужем так и не оборудовали, стояла сушилка для белья. Двенадцать лет брака. Двенадцать лет надежды, сменившейся глухим отчаянием. Она, врач, помогающая другим стать матерями, сама была лишена этого дара. И сейчас, глядя на эту девочку-цыганку, она почувствовала не жалость. а яростное желание защитить чужую возможность счастья.
- Будем лечить консервативно, – твердо сказала Астахова. Пункция, дренирование, массивная терапия.
- Ты с ума сошла, – прошипела медсестра, заглядывая в кабинет. Где лекарства возьмешь? У ночмеда в сейфе мышь повесилась.
- Из своего запаса достану. То, что для себя берегла, – отрезала Елена. Готовьте палату интенсивной терапии. Быстро.
Когда суета немного улеглась и Раду уже под капельницей перевезли в палату, Елена вернулась в ординаторскую. Часы показывали половину первого ночи. Она опустилась на жесткий стул и потянулась к телефону. Диск аппарата вращался с сухим треском. Гудки тянулись бесконечно долго. Наконец трубку сняли. На заднем плане гремела музыка. Что-то модное, попсовое, перебиваемое пьяным смехом.
- Алло, — голос мужа Вадима был недовольным. Лена, ты где? Мы же договаривались, что ты к восьми будешь. Тут люди нужные собрались, я тебя ждал.
- Вадик, у меня экстренная. Тяжелая девочка, я не смогу уйти. Елена старалась говорить мягко, сглаживая углы, как привыкла делать все эти годы. Прости, пожалуйста.
- Опять твои больные? – в трубке послышался звон бокалов. Вечно ты, Лена, не как у людей. У всех жены при мужьях. Помогают, выглядят соответственно. А ты... Ладно, сиди в своей богадельне. Я сегодня поздно буду. Не жди.
- Вадим, как прошла встреча с поставщиками?
- Нормально всё. Не грузись тем, в чём не разбираешься. Всё, мне некогда. Короткие гудки ударили по ушам, хлющи пощёчины.
Елена медленно положила трубку на рычаг. В этом мне некогда было больше правды, чем во всех их разговорах за последний год. Он там, где жизнь бьёт ключом, где решаются вопросы, где пахнет дорогим коньяком и французскими духами. А она здесь, где пахнет бедой и хлоркой. Дверь скрипнула. Вошёл Андрей Игоревич, держа в руках две дымящиеся кружки.
- Чай, грузинский, настоящий, ещё из старых запасов откопал. Он поставил кружку перед ней. Звонила?
- Звонила. Елена обхватила горячий фаян с ладонями, пытаясь согреться.
- Не приедет?
- Нет, у него деловой ужин.
Вершинин кивнул, не задавая лишних вопросов. Он умел молчать так, что это молчание лечило лучше слов. Я пойду к ней. И Лена поднялась, даже не пригубив чая. Надо температуру контролировать. Первые сутки – самые страшные.
- Иди. Если что, я в хирургии. Зови сразу. И Лена, ты молодец. Рисковая, но молодец.
В палате было темно, только свет уличного фонаря выхватывал из полумрака профиля Рады. Девушка спала беспокойно, металась, что-то шептала на своём гортанном языке. Елена поправила ей одеяло, проверила, как капает лекарство. Драгоценный, дефицитный антибиотик, который она хранила на чёрный день, для себя или родных. Она присела на край кровати. В больнице было холодно, изо рта шёл пар. Елена сняла с себя шерстяную кофту, которую надевала под халат, и укрыла ноги пациентки.
- Не бойся, – прошептала она в темноту, хотя Рада не могла ее слышать. Мы прорвемся. Ты будешь жить. И дети у тебя будут. Обязательно будут.
За окном дождь превратился в мокрый снег. Первый вестник грядущей долгой и суровой зимы. Елена сидела, не чувствуя холода, и держала цыганку за руку, словно передавая ей свою жизненную силу. Две женщины в ледяной ночи 98-го года, разделённые воспитанием и судьбой, но связанные сейчас одной тонкой нитью надежды. Елена ещё не знала, что эта ночь станет началом конца её привычной жизни. Что этот поступок милосердия запустит цепь событий, которые развяжут одни узлы и затянут другие. Тугие, болезненные, но единственно верные узелки судьбы. Она просто выполняла свой долг, слушаясь в неровное дыхание спящей и в глухую тишину собственного одиночества.
Утро пришло в больничные палаты серым, выцветшим светом, пробивающимся сквозь плотные облака. Дождь прекратился, но оставил после себя тяжелую, липкую сырость, от которой ныли суставы и набухали деревянные оконные рамы. Елена Викторовна зашла в палату с первым обходом. Кризис миновал. Организм молодой цыганки, поддержанный мощной дозой дефицитных лекарств и, наверное, самой жаждой жизни, справился. Температура упала до нормальных значений, оставив после себя лишь слабость и бледность, которая странно смотрелась на смуглой коже Рады. Девушка сидела на кровати, расчесывая тяжелый водопад черных волос. Увидев врача, она отложила гребень и улыбнулась. Слабо, но искренне. В этой улыбке не было заискивания, обычного для пациентов перед людьми в белых халатах. Было только спокойное достоинство.
- Живая, – констатировала Елена, проверяя пульс. Ну, считай, второй раз родилась Рада.
- Вашими молитвами, Елена Викторовна! Голос у девушки был низкий, с лёгкой хрипотцой. Другой бы вырезал и забыл, а вы... Вы душу мою спасли, не только тело.
- Я просто делала свою работу.
- Работу делают руками, – возразила цыганка, глядя на врача в упор. А вы сердцем лечили. Я же видела, как вы ночью сидели, как грели меня. Это не забывается. У нас говорят, кто холод отвёл, тот родным стал.
Елена смутилась. Она не привыкла к благодарностям, особенно к таким, прямым, лишённым светской шелухи. Она присела на край табурета, заполняя карту.
- Теперь восстанавливаться надо долго, беречься. Никаких тяжестей, ноги в тепле держать. И… Она на секунду замялась. С беременностью пока подождать полгода минимум. Пусть всё заживёт. При упоминании о детях лицо Рады озарилось каким-то внутренним светом.
- Будут! – уверенно кивнула она. Я знаю. Мальчик будет первый. Я его в честь доктора назову, если позволите. Или мужем вашим назовем. Как его величают?
- Вадим, — механически ответила Елена и тут же пожалела. Имя мужа прозвучало в тихой палате чужеродным звуком, словно скрежет металла по стеклу.
- Красивое имя, — задумчиво протянула Рада. Она вдруг подалась вперед и накрыла ладонь Елены своей рукой. А у вас самой, детки, есть, доктор?
Вопрос был простым, естественным, но он ударил в самое больное место. Елена хотела привычно отшутиться, сказать, что сапожник без сапог, но под внимательным прожигающим взглядом чёрных глаз ложь застряла в горле.
- Нет, – тихо сказала она, – нет у меня детей Рада. И не будет уже, наверное.
- Почему не будет? Вы же молодая, крепкая.
- Не получается. Двенадцать лет не получается. Врачи говорят, неясный генез. Это когда вроде все здоровы, а жизни нет.
В палате повисла тишина. Слышно было только, как в коридоре гремит ведрами санитарка, докапает вода из неплотно закрытого крана в умывальнике. Рада не отнимала руки. Ее ладонь стала горячей, почти обжигающей. Она не смотрела на карту, не смотрела на лицо Елены. Ее взгляд был устремлен куда-то сквозь, в пустоту, словно она читала невидимые письмена.
- Не в здоровье дело, – вдруг глухо произнесла цыганка. Голос её изменился, стал жёстким, властным. Закрыта ты, Елена Викторовна. Стеной ледяной обнесена. Вижу черноту рядом с тобой. Не твоя она, пришлая.
Елена попыталась отдёрнуть руку. В ней проснулся врач-материалист, не терпящий мракобесия. Но Рада держала крепко.
- Не дёргайся. Слушай, что скажу. Муж твой. Он как склеп. Холод от него идёт могильный. Не любит он тебя. Давно не любит. А рядом с ним злоба чужая, застарелая, в узел завязанная. Она тебе дышать не даёт. Она чрево твоё запирает.
- Рада, прекрати! – строго сказала Елена, чувствуя, как по спине ползёт неприятный холодок. У тебя ещё интоксикация не прошла. Бред начинается.
- Нет бреда,– глаза цыганки сверкнули. Ты мне жизнь спасла. Я тебе правду должна отдать, какой бы горькой она ни была. Ищи подклад, доктор.
- Какой еще подклад? Двадцатый век на дворе.
- Век меняется, а люди те же. Зависть, злоба, похоть. Они никуда не делись. Ищи в одежде его. В той, в чем он королем себя чувствует, в чем удачу ловить ходит. Пиджак у него есть, дорогой и важный.
Елена вспомнила любимый пиджак Вадима. Темно-синий, итальянский, купленный за безумные деньги с первой большой прибыли. Он называл его фартовым.
- Слева ищи, у сердца! — шептала Рада, сжимая пальцы до боли. В подкладке зашито. Черная нить земле могильно испутана. Найдешь — не трогай голыми руками. Сожги. Как сожжешь, так и увидишь все.
В этот момент дверь распахнулась, вошла Зинаида Ильинична с подносом шприцев. Наваждение рассыпалось. Рада отпустила руку врача и обессиленно откинулась на подушке, снова став просто уставшей пациенткой.
- Ну что, девочки, заговор готовим? Весело пробасила акушерка.
Елена Викторовна поднялась, чувствуя странную дрожь в коленях.
- Процедура по расписанию. Бросила она сухо и быстро вышла из палаты.
Весь день слова цыганки преследовали ее. Елена пыталась сосредоточиться на историях болезни, на отчетах, но мысли возвращались к фартовому пиджаку. Чушь, дикость, средневековье», — твердила она себе, выписывая рецепты. Но червячок сомнений уже прогрыз броню рациональности. Смена закончилась в восемь вечера. Город встретил Елену промозглым ветром и огнями ларьков, выстроившихся вдоль проспекта. 98-й год диктовал свои правила. На улицах смешались дорогие иномарки новых русских и ржавые жигули-работяг, которым месяцами не платили зарплату. Возле метро стояли бабушки, торгующие вязаными носками и семечками, а чуть поодаль, у входа в казино, курили крепкие парни в кожаных куртках.
Елена шла домой пешком, экономя на маршрутке. Её квартира находилась в новом элитном доме, гордости Вадима. Евроремонт – это слово тогда произносили с придыханием. Вадим вложил в него всё – дубовый паркет, кожаную мебель, многоуровневые потолки с точечными светильниками. Квартира была похожа на фото из глянцевого журнала и была такой же неживой. Дома пахло дорогим одеколоном и сигаретным дымом. Вадим был в спальне, собирал чемодан. Он стоял перед зеркалом, придирчиво осматривая свое отражение. Высокий, статный, уже начавший полнеть той солидной полнотой, которая отличает преуспевающих мужчин. Он даже не обернулся на звук открывшейся двери.
- Пришла?» – бросил он вместо приветствия. Погладь мне рубашки, те белые. Я завтра в командировку улетаю, в Питер. Переговоры с партнерами.
- Здравствуй, Вадим. Елена устало опустилась на пуфик в прихожей, стягивая мокрые сапоги. Надолго?
- Дня на три, может на четыре, как карта ляжет. Он повернулся, и Елена увидела, что он держит в руках тот самый тёмно-синий пиджак. Он смахнул несуществующую пылинку с лацкана, погладил ткань с почти нежной заботой. Фартовая вещь, — самодовольно усмехнулся он. В нём я ещё ни одной сделки не провалю.
Елена почувствовала, как внутри всё сжалось. Слова Рады зазвучали в ушах с новой силой. том, в чём он королём себя чувствует.
- Ты ужинать будешь?» – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
- Нет, я в ресторане поел. Иди гладь, Лен, мне рано вставать» И да, - он брезгливо поморщился, глядя на её старое пальто, висящее на вешалке. - Купила бы себе что-нибудь приличное, стыдно людям показать. Жена коммерческого директора, ходишь как училка нищая.
- Зарплату задерживают третий месяц, Вадим. А деньги, что ты даёшь, уходят на продукты и квартлату.
- Ой, только не надо этого нытья про бюджетников! – он отмахнулся. Я в душ, чтобы через двадцать минут всё было готово.
Он бросил пиджак на кресло и скрылся в ванной. Вскоре оттуда донёсся шум воды. Елена осталась одна в комнате. Тишина давила на уши. Пиджак лежал на кожаном кресле, тёмной, бесформенной грудой, словно притаившийся зверь. Сердце Елены забилось где-то у горла. Сумасшествие! – подумала она. Я врач. Я образованный человек. Я собираюсь искать колдовской подклад в одежде мужа. Но ноги сами понесли её к креслу. Руки, привыкшие держать скальп или чувствовать малейшее уплотнение тканей, теперь дрожали мелкой и противной дрожью. Она взяла пиджак. Ткань была качественной, дорогой, прохладной на ощупь. От вещи пахло табаком и чужим сладковатым парфюмом. Ни её, ни Елены. Но сейчас даже это открытие не кольнуло так, как ожидание чего-то худшего. Слева, у сердца, вспомнила она наказ цыганки. Елена вывернула пиджак наизнанку. Шелковая подкладка с фирменными логотипами казалась идеальной. Она начала медленно прощупывать шов сантиметра за сантиметром. Пальцы скользили по гладке ткани. Ничего. Ничего. Пусто. Она выдохнула с облегчением. Ну конечно, Рада просто нафантазировала. Цыганская мистика, впечатлительность.
И вдруг подушечки пальцев наткнулись на крошечное уплотнение в самом углу внутреннего кармана, там, где подкладка соединялась с бортом. Что-то маленькое, твёрдое и бугритое, чего не должно быть в фабричном изделии. Елена замерла. Шум воды в ванной казался оглушительным водопадом. Она метнулась к туалетному столику, схватила маникюрные ножницы. Руки не слушались. Подцепив тонкий шёлк, она аккуратно надрезала шов. В прорези показалось что-то тёмное. Елена, помня предупреждение не касаться руками, поддела находку кончиками ножниц и вытянула наружу. На полированную поверхность столика упал небольшой, туго скрученный комок. Это была чёрная шерстяная нить, грязная, засаленная, перепутанная множеством мелких тугих узлов. Внутри клубка угадывалось что-то сыпучее, земля или пепел. От этого жалкого комочка веяло такой необъяснимой, липкой угрозой, что Елену затошнило. Воздух комнате словно сгустился, стал тяжелым, затхлым. Это была не просто нитка. Это была сконцентрированная, материализованная ненависть, которую кто-то заботливо 6 вшил в вещи ее мужа, чтобы эта ненависть каждый день касалась его сердца.
- Господи! – прошептала Елена, отступая на шаг. Она смотрела на этот комок и понимала. Рада была права. Каждое ее слово было правдой. И про ледяную стену, и про то, что мужа она потеряла уже давно. Может быть, даже тогда, когда он впервые надел этот пиджак. Вода в ванной стихла. Щелкнул замок.
- Лена! – крикнул Вадим. Ты рубашку нашла? Елена вздрогнула, словно от удара хлыстом. Она схватила со стола салфетку, сгребла в нее страшную находку и сумала в карман своего халата. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах.
- Сейчас, Вадим! – крикнула она в ответ. Голос был чужим, хриплым. Она посмотрела на распортую подкладку. Маленькая дырочка зияла, как рана. Как пробоина в корабле их семейной жизни, который, как оказалось, давно уже шёл ко дну, а она только сейчас это заметила. Елена знала одно – эту ночь она не будет спать. Ей предстояло сделать то, что велела цыганка – сжечь это зло. И будь что будет.
Дверь за Вадимом захопнулась в шесть утра. Звук замка прозвучал, как выстрел в утренней тишине, отсекая Елену от прошлой жизни. Он уехал, благоухая парфюмом, в своем счастливом пиджаке, даже не заметив, что подкладка распорота, а внутри пустота. Его мысли уже были в Пулково, или где он там на самом деле собирался быть. А жена осталась лишь удобной функцией, которая погладила рубашки.
Елена стояла в прихожей, прижимаясь лбом к холодному зеркалу шкафа купе. В кармане халата жег бедро бумажный сверток. Медлить было нельзя. Рада сказала, как найдешь, сразу жги. Она прошла на кухню, стерильное царство пластика и ламинированного ДСП, которым Вадим так гордился. Достала из шкафа старую эмалированную миску, единственную вещь, переехавшую с ней из родительского дома и чудом уцелевшую среди новомодной посуды. Положила свёрток на дно. Щиркнула спичкой. Огонёк дрогнул в её пальцах, словно не хотел заниматься. Елена поднесла пламя к бумаге. Сначала занялась салфетка чернее и сворачиваясь в пепел. А потом огонь добрался до клубка. Елена ожидала, что шерсть будет леть медленно, воняя паленой овцой. Но нить вспыхнула мгновенно, будто была пропитана бензином. Пламя взвилось неестественно высоким, зеленоватым языком, резнув края миски. По кухне поплыл тяжелый душный запах. Не гари, а чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего запах увядших цветов на кладбище. Елена отшатнулась, закрывая нос рукавом. Ей показалось, что в треске огня она слышит тонкий злобный писк. Голубок корчился, разворачиваясь, словно живой червь, пока не рассыпался в серый прах.
Как только погас последний уголек, Елена ударила. Невидимая ледяная волна прошла сквозь стены, сквозь одежду, пронзив тело насквозь. Ноги подкосились. Она едва успела ухватиться за край столешницы, чтобы не рухнуть на кафельный пол. Зубы выбили дробь. Это был не грипп, не простуда. Это был холод, идущий изнутри, от самого костного мозга. Ее трясло так, что эмалированная миска с пеплом звякнула, опрокинувшись в раковину. Елена смыла пепел водой, глядя, как черная жижа уходит в сток, и сползла по стене. Мир вокруг потерял четкость, поплыл мутными пятнами. Началась чистка. Первые сутки выпали из памяти черным провалом. Елена лежала на широкой супружеской кровати, укрытая двумя пуховыми одеялами, но никак не могла согреться. Ей казалось, что она лежит в сугробе, а вокруг воет вьюга. Телефон звонил где-то далеко, в другой вселенной. Она не брала трубку. Сил не было даже на то, чтобы протянуть руку. На второй день в дверь позвонили. Настойчиво, долго. Елена, шатаясь, держась за стены, побрела открывать. В глазок она увидела знакомый пуховый платок.
- Зинаида Ильинична, – прохрепела она, открывая замок дрожащими пальцами. Старшая акушерка, монументальная женщина, с лицом на котором были написаны все житейские бури, ворвалась в квартиру как танк.
- Лена, ты чего на работу не вышла? Телефон молчит. Андрей Игоревич там уже места себе не находит. Думал, случилось чего.
Увидев бледное, покрытое испаренное лицо врача, Зинаида ахнула, бросила сумки на пол и подхватила Елену под локоть.
- Матушка, да ты горишь! Ну-ка в постель, живо! Зинаида Ильинична взяла командование на себя. Она не задавала лишних вопросов, не лезла с расспросами про мужа, она просто действовала. Заварила чай с малиной и какими-то травами, которые принесла с собой, нашла в аптечке жаропонижающее. Пей», – приказала она, поднося чашку к потрескавшимся губам Елены. Это непростая хворь, я вижу. Глаза у тебя странные, мутные, как вода в болоте. Выходит из тебя что-то дурное.
Елена пила, и горячая жидкость немного разгоняла лед внутри. Но как только действие таблеток заканчивалось, её снова швыряло то в жар, то в холод. В бреду границы реальности стирались. Ей казалось, что она снова молодая, ей 22, и на дворе не голодный 98-й, а полный надежд 91-й. Они с Вадимом идут по набережной. Ветер треплет её волосы, дешёвое ситцевое платье липнет к ногам. Вадим худой, вихрастый, в джинсах-варёнках, которые он сам варил в кастрюле в общежитии. Он смеется, его глаза сияют, в них нет того свинцового блеска, который появится позже.
- Ленка, мы королями будем! – кричит он, перекрикивая шум реки. Вот увидишь, я дело свое открою. Кооператив. Куплю тебе шубу, как у королевы. Машину Волгу.
Он протягивает ей букет сирени, лохматый, пахнущий дождем и счастьем. Она зарывается лицом в цветы, вдыхая этот аромат.
- Мне не нужна шуба, Вадик, – смеется она. Мне ты нужен, и сын, или дочка. Вадим вдруг останавливается. Лицо его темнеет, черты заостряются, превращаясь в ту сытую маску, которую он носит сейчас. Сирень в ее руках вянет, чернеет, осыпается пеплом.
- Зачем нам дети сейчас? Его голос звучит сухо, как шелест купюр. Нищету плодить? Сначала встать на ноги надо. Сначала пожить для себя. Подожди, Лена, не время.
Елена металась на подушках, пытаясь стряхнуть с себя липкую паутину сна. Не время, не время, – стучала в висках. Двенадцать лет было не время. Вечером третьего дня, когда сумерки сгустились в углах комнаты, она услышала тихий мужской голос. Кто-то сидел рядом с кроватью. Кто-то большой, надёжный.
- Вадик, – прошептала она с надеждой, вглядываясь в силуэт. Ты вернулся?
- Это не Вадим, Лена. Это Андрей. Прохладная ладонь легла на ее пылающий лоб. Елена с трудом разлепила веки. Андрей Игоревич Вершинин сидел на стуле, неловко сгорбившись. В его руках был пакет с лекарствами, дорогим импортным антибиотиком, который невозможно было достать в обычных аптеках.
- Зинаида сказала, совсем тебе плохо, – тихо произнес он. Я вот привез. Сумма мед. Должна помочь.
- Андрей, зачем? Это же дорого.
- Молчи. Тебе силы нужны. Он помог ей приподняться, подал стакан с водой и таблетку. Его движения были скупыми, профессионально точными, но в то же время бережными. В этом не было никакой романтики, только суровая врачебная забота. Но Елене вдруг захотелось заплакать. Впервые за три дня болезни. Вадим, ее законный муж, сейчас был где-то далеко. Решал свои важные вопросы. Возможно, развлекался. А здесь, в полумраке пропахшей болезни спальни, сидел чужой, по сути, мужчина – хирург, с которым они едва перебрасывались парой фраз на планёрках, и тратил на неё свои последние деньги.
- Почему он не здесь? спросил Андрей, кивнув на пустую половину кровати. В его голосе не было осуждения, только факт.
- У него бизнес, – горько усмехнулась Елена, и эта усмешка отозвалась болью в груди. Командировка, он не знает.
- Понятно. Андрей больше ничего не сказал.
Он посидел еще полчаса, глядя, как дыхание Елены становится ровнее. Потом встал, поправил одеяло. Спи, Елена. Кризис прошел. Завтра легче будет. Я Зинаиде скажу, она утром забежит. Двери я захлопну. Когда он ушел, Елена провалилась в сон. На этот раз глубокий, без сновидений и кошмаров. Черная нить сгорела, вытянув из нее все соки. Но взамен забрав и ту пелену, что застилала глаза все эти годы. Утро четвертого дня началось с тишины. Не было ни шума дождя, ни гула машин. Елена открыла глаза и долго смотрела в потолок. Многоуровневая конструкция из гипсокартона с стройными галогеновыми лампочками вдруг показалась ей нелепой, давящей. Она села в кровати. Слабость еще кружила голову, но тело ощущалось легким нью-сомом, словно она сбросила тяжелый промокший плащ. Лихорадка ушла, унеся с собой страх и зависимость. Елена встала и босиком прошла по квартире. Она смотрела на вещи и не узнавала их. Вот кожаный диван, на котором нельзя было сидеть с ногами, чтобы не поцарапать обивку. Вот шкаф-купе во всю стену, забитый одеждой, которую Вадим покупал ей, чтобы она соответствовала, но которая ей не нравилась. Вот хрустальная люстра, дорогая, пафосная, собирающая пыль. Всё это было декорацией, мёртвым пластиковым миром, в котором она играла роль счастливой жены успешного бизнесмена.
Она подошла к окну. Во дворе ветер гонял жухлые листья, старушка в драповом пальто выгуливала болонку. Мир за стеклом был серым, бедным, неустроенным, но он был настоящим. А здесь, внутри, была красивая тюрьма. Елена вспомнила лицо Вадима перед отъездом, его брезгливую гримасу при виде ее старого пальто. Вспомнила его холодное, мне некогда, когда она пыталась рассказать о своих чувствах. И вдруг поняла, дело было не в магии, не в подкладе, не в проклятии цыганки. Черная нить была лишь символом, концентратом той лжи, в которой они жили. Вадим предал ее не сейчас и не год назад. Он предал их, когда деньги стали для него важнее человека. Когда он перестал видеть в ней Ленку студентку с сиренью, а стал видеть бюджетный балласт.
А она? Она тоже виновата? Виновата в том, что терпела, что закрывала глаза, что пыталась склеить разбитую чашку, делая вид, что это просто узор такой. Она так боялась остаться одна, что согласилась на одиночество вдвоем. Елена прошла на кухню, где в раковине уже не было и следа пепла. Налила себе воды из графина. Вода была вкусной, живой. Внутри нее, там, где раньше ныла тупая тоска по несбывшемуся материнству, где жил страх перед будущим, теперь было пусто и чисто. Как на выжженном поле, готовом к новому посеву. Она посмотрела на часы. Десять утра. Сегодня Вадим должен был вернуться.
- Ну что ж, — сказала она вслух, и её голос прозвучал уверенно и звонко в пустой квартире. Добро пожаловать домой, Елена Викторовна. Она пошла в ванную, смыла с себя остатки болезни, потом достала из шкафа ножницы. Встала перед зеркалом, собрала свои длинные тусклые волосы, которые Вадим запрещал стричь.
- У женщины должна быть коса, это товарный вид. И безжалостно чиркнула лезвиями. Пряди упали на пол. Елена смотрела на свое отражение. С короткими волосами, осунувшиеся, с огромными серыми глазами, в которых больше не было покорности. Пелена спала. Теперь она видела все. И она была готова встретить мужа не как жертва, а как хозяйка своей судьбы.
Зеркало в прихожей отразило незнакомку. Стрижка каре, сделанная дрожащей рукой перед ванной, странно изменила лицо Елены. открыла шею, сделала скулы резче, а взгляд твёрдым, почти колючим. Исчезла та мягкая всепрощающая женщина с тяжёлым узлом волос на затылке, которую Вадим привык видеть последние десять лет. Елена надела своё старое пальто. Теперь оно не казалось ей символом унижения. Это была просто одежда. Тёплая шерстяная броня, защищающая от осеннего ветра. В кармане лежал жетон на метро и несколько смятых купюр. Всё, что осталось от аванса. Она вышла из подъезда, вдохнув холодный воздух, пахнущий мокрым асфальтом и бензином. Решение созрело в ней окончательно, как плод, готовый упасть с ветки. Ей нужно было увидеть его. Не для того, чтобы устроить сцену или умолять о любви. Ей нужно было убедиться, что та пустота, которую она чувствовала внутри, настоящая. Что сгоревшая черная нить действительно освободила ее.
Офис фирмы «Техноимпорт», где Вадим работал коммерческим директором, располагался в центре, в старинном особняке, наспех переделанном под нужды нового времени. Это был островок благополучия посреди моря разрухи 98-го года. Здесь, с затонированными стёклами и железными дверями, жизнь текла по курсу условных единиц, а не деревянных рублей. Елена добралась туда к обеду. Охранник на входе крепкий парень с бычьей шеей в малиновом пиджаке. Смерил её пренебрежительным взглядом.
- Куда, гражданочка?
- К Астахову. Я жена, спокойно ответила Елена. В её голосе прозвучало столько ледяного спокойствия, что парень невольно отступил, буркнув что-то в рацию.
Она поднялась на второй этаж. Здесь пахло дорогим растворимым кофе, пластиком офисных перегородок, и той специфической смесью напряжения и азарта, которой дышал бизнес 90-х. Секретарша Леночка, юное создание с ярко-синими тенями и начосом, красила ногти, спрятав руки под столом.
- Ой, Елена Викторовна! Она вскочила, едва не опрокинув флакончик лака. А Вадим Сергеевич, он… У него совещание, важное, нельзя.
Глаза девицы забегали. Она врала неумело, отчаянно, как школьница.
- Я подожду. Елена прошла мимо стойки, не останавливаясь.
- Нет, правда, там партнёры, иностранцы! Пискнула секретарша, пытаясь преградить путь, но не решаясь схватить жену шефа за рукав. Елена подошла к массивной двери кабинета. Она была чуть приоткрыта, видимо, для проветривания, так как кондиционер гудел натужно и не справлялся. Из щели тянула сигаретным дымом. Елена занесла руку, чтобы постучать, и замерла.
- Ну, Заяц, потерпи немного. Голос Вадима звучал мягко, тягуче, с теми интонациями, которые Елена забыла уже много лет назад. Сейчас в таможне утрясём партию телевизоров, кэш поднимем и рванём. Хочешь на Кипр? Или в Турцию в петь звёзд?
- Хочу туда, где тепло, Вадик, и где ты телефон отключишь. Капризный, звонкий женский голос. А то надоело прятаться, когда ты уже с ней разберёшься?
Елена осторожно заглянула в щель. Вадим сидел в своем огромном кожаном кресле, развернувшись к окну. На подлокотнике, по-хозяйски закинув ногу на ногу, устроилась Инга, начальник отдела продаж. Эффектная брюнетка в короткой юбке и блузке с глубоким декольте. Она курила тонкую сигарету, выпуская дым в потолок, и лениво перебирала пальцами редкие волосы на затылке Вадима.
- Разберусь, Инга, разберусь! – Вадим поцеловал ее в обнаженное колено. Не гони лошадей! Ленка, она же как мебель. Удобная, привычная, стоит в углу и есть не просит. Жалко её выкидывать, пропадёт ведь дура бюджетная. Да и квартира на меня записана, но возни с разводом будет.
- Мебель, – фыркнула Инга. Смотри, чтобы эта мебель клопов не завела. Детей-то она тебе так и не родила, пустоцвет.
- Да слава богу, что не родила, – хохотнул Вадим. Куда мне сейчас спиногрызы? Мне жить хочется, кайфовать, пока масть идёт. А с ней… С ней скучно, Инга, как в склепе. То ли дело с тобой, огонь.
Он потянул её к себе, и Инга, смеясь, упала ему на колени. Елена отступила от двери. Она ожидала боли. Думала, что сердце разорвётся, что дыхание перехватит, что захочется ворваться туда, кричать, бить посуду. Но вместо боли пришло чувство брезгливости. Острой физической брезгливости, словно она наступила в грязь. Вот значит как. Мебель. Пустоцвет. Склеп. Все эти годы она винила себя. Искала причины своего бесплодия. Молилась. Пила таблетки. Терпела его холодность, списывая все на усталость и тяжелое время. А Ларчик открывался просто. Он был пустышкой. Красивый и успешный. Пахнущий Хьюго Босс, но гнилой внутри пустышкой. Елена развернулась и пошла к выходу. Секретарша Леночка, увидев ее лицо, абсолютно белое, но спокойное, вжалась в кресло.
- Елена Викторовна, вы... вы заходите?
- Нет, Лена, совещание слишком... интимное. Не буду мешать.
Она вышла на улицу. Дождь снова начал накрапывать, но теперь он казался очищающим. Елена шла к метро и улыбалась. Прохожие оборачивались, глядя на эту странную женщину в старом пальто, которая улыбалась посреди хмурой осени девяносто восьмого года, словно выиграла в лотерею миллион долларов. А она действительно выиграла. Она выиграла свободу.
Вечер в квартире был тихим. Елена не стала готовить ужин. Впервые за двенадцать лет на плите не шкворчали котлеты, а в духовке не томилось мясо по-французски. Кухня была девственно чистой. Вадим вернулся в восемь. Он вошел, как обычно, с видом хозяина жизни, бросил ключи на тумбочку.
- Лен, пожрать есть чего? Я голодный, как волк! Крикнул он из прихожей, стягивая ботинки. И чего у нас так темно? Экономишь, что ли?
Он прошёл в гостиную и замер. Елена сидела на диване. Рядом с ней стояли две картонные коробки из-под обуви, перевязанной бечёвкой, и старая дорожная сумка. На коленях у неё сидела кошка Муська, обычная полосатая дворняжка, которую Елена подобрала в подворотне год назад, и которую Вадим терпел только при условии, что та не будет попадаться ему на глаза.
- Это что за вокзал? – Вадим нахмурился, ослабляя узел галстука. Ты куда-то собралась? К маме в деревню?
- Я ухожу, Вадим. Насовсем. Голос Елены прозвучал ровно, без истерических ноток. Это спокойствие испугало его больше, чем крик.
- В смысле уходишь? Он усмехнулся, но глаза остались настороженными. ПМС начался? Или осень на мозги давит?
- Я была у тебя в офисе сегодня, днём. Улыбка сползла с лица Вадима, как смытая дождем краска. Он замер, судорожно вспоминая, закрыл ли он дверью.
- И что, - он перешёл в атаку, его любимая тактика? - Шпионила? Ненормальная. Ну была и была. Что ты там могла увидеть? Работу?
- Я видела работу, Вадим. И Ингу видела. И про Кипр слышала. И про мебель тоже. Вадим покраснел. Пятна гнева проступили на его холёном лице.
- Ах, вот оно что. Ну слышала. И что дальше? Сцену устроишь? Да, у меня есть женщина. Нормальная, живая женщина, а не мороженая рыба, как ты. Ты на себя в зеркало смотрела? Врач-неудачница в штопанных колготках. Кем бы ты была без меня?
Слова сыпались из него градом камней. Он пытался ударить побольнее, унизить, раздавить, чтобы на фоне ее ничтожества снова почувствовать себя правым.
- Я тебя содержал все эти годы. Кормил, одевал. Квартира эта моя. Ремонт на мои деньги. Ты здесь никто, прописка у тебя птичья.
Елена слушала его и удивлялась. Как она могла делить постель с этим человеком? Как могла ждать от него детей? Бог уберег. Рада была права. Высшие силы просто не пускали детей в эту грязь. Она встала, прижимая к груди кошку. Муська испуганно прижала уши.
- Я ничего твоего не беру, Вадим. В этих коробках мои книги по медицине и фотографии родителей. Сумка с моими вещами. Все золото, что ты дарил в шкатулке на трюмо. Шуба, которой ты попрекаешь, в шкафу. Подари Инге, ей пойдет.
Вадим растерялся. Он ожидал битвы за имущество, дележки сервизов и видеомагнитофона. Бескорыстие жены выбило у него почву из-под ног.
- Ты… ты дура, Астахова! – прошипел он. Куда ты пойдешь? На улицу? В общагу к тараканам? Сдохнешь ведь там. Приползешь через неделю на коленях, проситься обратно будешь. А я не пущу.
- Не приползу. Елена подошла к нему вплотную. В ее серых глазах, всегда таких покорных, теперь горел холодный огонь. Знаешь, Вадим, я ведь любила тебя. Сильно любила. Но сегодня я поняла. Я любила того студента, который дарил мне сирень. А этот человек... Она окинула его взглядом с головы до ног. Этот сытый, уверенный в себе господин в дорогом костюме. Он мне чужой. Совсем чужой. И очень бедный, несмотря на все твои доллары. Она положила связку ключей на журнальный столик. Звон металла в тишине прозвучал финальным аккордом. Прощай и... будь счастлив, если сможешь.
Она подхватила сумку, взяла под мышку коробки. Это было неудобно, тяжело, но она не подала виду.
- Да пошла ты! заорал Вадим ей в спину, когда она уже открывала входную дверь. Вали! Кому-то нужна пустоцвет, бесплодная, никому ты не нужна!
Дверь захлопнулась, отрезая его крик. Елена оказалась на лестничной площадке. Лифт не работал. Она медленно спускалась по ступеням, чувствуя тяжесть коробок и тепло кошки, прижавшейся к животу. С каждым шагом ей становилось легче. Словно она спускалась не с пятого этажа, а с голгофы. На улице было темно. Фонари горели через один. Ветер швырнул ей в лицо горсть мокрых листьев. Елена поставила сумку на асфальт, чтобы перевести дух. Идти ей было по сути некуда, только в больницу, в дежурную комнату, перекантоваться пару ночей, пока не дадут комнату в общежитии. У нее не было мужа, не было дома, не было денег. Но она вдохнула полной грудью этот холодный, горький воздух свободы и вдруг рассмеялась, тихо, сквозь навернувшиеся слезы. Из темноты двора вынырнула фигура.
- Елена Викторовна? Голос был знакомым, низким. Елена вздрогнула. Под фонарем стоял Андрей Игоревич, в потертой куртке с неизменным портфелем в руках. Он жил в соседнем квартале и часто ходил этой дорогой.
- Андрей Игоревич», — она растерянно поправила сбившийся шарф, — а я вот гуляю.
Он подошел ближе, посмотрел на коробки, на испуганную кошку, на сумку. И вон взгляд скользнул по ее лицу, отмечая и новую стрижку, и блеск слез в глазах, и ту решимость, с которой она стояла посреди пустой улицы. Он все понял сразу, без лишних слов.
- Тяжелые, наверное, — просто сказал он, указывая на коробки.
- Книги», — выдохнула Елена.
- Книги — это хорошо. Книги бросать нельзя. Он молча забрал у нее коробки, поставил одну на другую, подхватил второй рукой ее сумку. Пойдемте, Лена, тут недалеко. У меня чай есть и диван раскладной. А Муське... Муське молока найдем.
Елена смотрела на него, и впервые за этот бесконечный день у нее задрожали губы. Не от обиды, не от горя, а от тепла, который исходил от этого большого, молчаливого человека.
- Пойдемте, – тихо согласилась она.
Они пошли рядом по темной аллее сквозь осень 98-го года, оставляя позади евроремонты, фальшивые улыбки и чужих людей. Два врача, у которых не было ничего, кроме чести и, кажется, зарождающейся надежды. Зима на рубеже тысячелетий выдалась снежной. Декабрь 1999 года заметал город белыми сугробами, скрывая под ними грязь, неустроенность и шрамы уходящей эпохи. Люди жили в тревожном ожидании миллениума. Одни пугали компьютерным сбоем, который обрушит самолёты, другие ждали конца света, а третьи просто надеялись, что в новом веке жизнь станет хоть немного легче. Елена Викторовна обитала теперь в маленькой комнате общежития медработников. 12 квадратных метров, общая кухня с вечно шипящими чайниками и соседка, медсестра Людочка, которая сутками пропадала на дежурствах. Из прошлой жизни у Елены остались только книги, стопка старых фотографий и кошка Муська, которая теперь важно восседала на чугунном радиаторе, грея полосатые бока.
Казалось бы, после евроремонта и просторной квартиры это должно было стать падением на дно. Но Елена чувствовала себя так, словно переехала во дворец. Здесь дышалось. Здесь стены не давили, а вещи не требовали служения. Она купила на рынке дешевые цветастые занавески, накрыла казенный стол с катертью, поставила в банку еловую ветку, и комната ожила. Коллеги в больнице перешептывались, глядя на нее.
- Астахова-то наша. Ведьма не иначе, — гудела в сестринской Зинаида Ильинишна, разливая спирт для протирки ампул. Муж бросил, живет в общаге, а глаза сияют, как два прожектора. И помолодела лет на десять.
- Так и Тершинин вокруг неё кругами ходит? – подмигивала молоденькая санитарка. Вчера видела, как он ей картошку тащил. Целый мешок.
Андрей Игоревич действительно был рядом. Ни навязчиво, ни громко, а как-то основательно, словно несущая стена. Он не дарил Елене роз, в конце девяностых цветы стоили, как крыло самолёта, а зарплату хирургам выдавали то макаронами, то консервами. Он ухаживал иначе, по-мужски. В один из вечеров, когда Елена вернулась со смены, она обнаружила Андрея у своей двери. Он стоял в своей потертой дубленке, держа в руках тяжелый инструмент. «Зинаида сказала, у тебя кран течет», – буркнул он вместо приветствия. Спать мешает.
- Андрей Игоревич, да неудобно. Я бы слесаря вызвала.
- Слесарь запьет, а я сделаю. Пускай. Он возился на общей кухне полчаса. Елена стояла рядом, подавая ключи и прокладки, и смотрела на его руки. Большие, сильные руки хирурга, сбитые в кровь на костяшках от мороза и тяжёлой работы, сейчас ловко крутили гайки. В этом было столько простой бытовой интимности, что у Елены кружилась голова. Не от вина, не от духов, а от запаха железной стружки и его спокойного дыхания.
Когда кран был побеждён, они пили чай в её комнате. Муська, обычно нелюдимая, запрыгнула Андрею на колени и заурчала, впуская когти в его джинсы.
- Признала, — улыбнулась Елена.
- Животные чувствуют, где безопасно, — серьезно ответил он, поглаживая кошку за ухом. Лена, скоро Новый год. Две тысячи. Новая эра. Как планируешь встречать?
- С Людочкой, наверное. Салат нарежем, телевизор посмотрим. А ты?
- А я не хочу один. С сыном созванивался. Он в армии. В увольнение не пустят. Тоскливо одному в такой праздник. Можно я к вам? С мандаринами?
Елена посмотрела в его серые глаза, в глубине которых таилась застарелая печаль вдовца, и кивнула.
- Нужно, Андрей.
Новости о Вадиме долетели до неё случайно, за неделю до праздников. Город был тесен, а медицинский мир ещё теснее. Елена заполняла карты в ординаторской, когда вошла Зинаида Ильинична, отряхиваясь от снега, как большая нахохлившаяся птица.
- Слыхала, Ленка? – спросила она, понизив голос, хотя в кабинете никого не было. Бывший-то твой... того. Сердце Елены пропустило удар, но тут же выровнялось. Раньше она бы испугалась, заволновалась. Сейчас остался только вежливый интерес, как к дальнему родственнику.
- Что случилось? Заболел?
- Если бы. Фирма его лопнула. Налоговая накрыла, да и братки, говорят, наехали. Долгов выше крыши. Квартиру твою распрекрасную за долги забрали. Машину тоже.
- А Инга? вырвалась у Елены.
- Инга, — Зинаида презрительно фыркнула. Эта фифа сбежала, как только жареным запахло. Какому-то турку переметнулось. А Вадим твой пьет. Видели его на рынке. Торговал какими-то запчастями. Опустился мужик.
Елена отложила ручку. Она посмотрела в окно, где падал густой снег. Странно, но она не почувствовала злорадства. Ни грамма. Ей не хотелось сказать, так тебе и надо. Ей было просто... Никак. Тот человек, который называл её мебелью, перестал существовать для неё ещё тогда, когда сгорела чёрная нить. Его судьба теперь была только его выбором.
- Жаль, – спокойно сказала она. Он был талантливым, когда мы учились. Мог бы стать хорошим инженером, но деньги его съели. Зинаида посмотрела на неё с уважением.
- Святая ты женщина, Астахова. Я бы на твоём месте шампанское открыла.
- Я лучше чай попью. С лимоном.
31 декабря 1999 года вечер опустился на город синими сумерками. В общежитии пахло хвоей, майонезом и дешевым советским шампанским. Андрей зашел за Еленой в 8 вечера.
- Пойдем прогуляемся, пока народ за столы не сел. Воздух сегодня особенный. Они шли по аллее старого парка. Фонари отбрасывали на снег желтые круги света. Снежинки кружились в вальсе, оседая на ресницах, на воротниках. Где-то вдалеке уже хлопали первые петарды. Они шли молча, взявшись за руки. Варежка Елены утопала в его большой ладони. Это было так надежно, чувствовать это тепло сквозь шерсть.
- Я ведь думал, что умер вместе с ней, вдруг заговорил Андрей. Он не называл имени жены, но Елена знала, о ком речь. Три года жил как автомат. Работа, дом, работа. Думал, сердце в камень превратилось. А потом... Потом ты пришла в ту ночь с цыганкой. Такая отчаянная, такая живая. Против всех правил пошла. Он остановился и развернул её к себе. Я смотрел на тебя и думал, господи, откуда в этой хрупкой женщине столько силы? Ты ведь горела тогда, Лена. Не от болезней горела, а от света внутреннего.
Елена подняла на него глаза. В морозном воздухе её дыхание превращалось в облачка пар.
- А я думала, что я пустая, Андрей, что я бракованная, ненужная, что если детей нет, то и жизни нет. А оказалось, жизнь, она шире.
- Ты не пустая. Он снял перчатку и коснулся ее щеки теплой шершавой ладонью. Ты полная, ты переполнена любовью, Лена. Просто не было того, кто мог бы эту чашу принять, не расплескав.
Он наклонился к ней. Первый поцелуй вышел неловким, холодным от мороза, с привкусом снежинок, тающих на губах. но таким пронзительно нежным, что у Елены перехватило дыхание. В этом поцелуе не было страсти молодых любовников, сжигающих всё дотла. В нём было обещание. Обещание быть рядом, когда больно, когда страшно, когда бедность или болезнь. Обещание греть руки и чинить краны. Вокруг них начинался новый век, новое тысячелетие. Мир менялся. Но здесь, под старым клёном в заснеженном парке, рождалось что-то вечное, что не зависит от курсов валюты смены правительств. Они вернулись в общежитие раскрасневшиеся, счастливые. Людочка, тактичная душа, оставила записку, что ушла праздновать к кавалеру, оставив комнату в их распоряжении. Елена накрывала на стол. Варёная картошка, посыпанная укропом. Баночка шпрот. Роскошь. Солёные огурцы, которые передала мама Андрея. Мандарины. Андрей возился с шампанским. Бах! Пробка вылетела в потолок, оставив на побелке мокрое пятно. Пена полилась через край бокалов. Куранты по телевизору начали свой торжественный отчет. Двенадцать. Они чокнулись. Звон стекла потонул в криках с улицы. Город взрывался фейерверками. Андрей поставил бокал на стол. Лицо его стало серьезным, даже немного торжественным.
- Лена, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — я человек небогатый. У меня Волга старая, дача недостроенная и зарплата бюджетная. Золотых гор не обещаю. Но я не хочу больше уходить от тебя по вечерам. Не хочу просыпаться один. Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Потертую, явно советскую. Это кольцо моей матери. Серебро, камень простой, бирюза. Она говорила, бирюза счастье приносит. Будь моей женой, Лена. Давай жить вместе. По-людски жить.
Елена смотрела на кольцо. Оно было скромным, старомодным, но в сто раз дороже всех тех бриллиантов, которыми когда-то пытался откупиться Вадим.
- А если... Голос её дрогнул, старый страх кольнул сердце. Андрей, мне 35. У меня диагнозы. Если детей не будет. Ты ведь мужчина. Тебе наследник нужен. Андрей взял её руку и надел кольцо на палец. Оно пришлось в пору, словно ждало её все эти годы.
- Наследники – это хорошо. Но мне не наследники нужны. Мне ты нужна.
- А дети?
- Если Бог даст, будут. Если нет, мы и так семью построим. Мы же врачи, Лена. Мы стольким людям помогаем, неужели себе счастье не выкроем?
Елена прижалась к его плечу, пахнущему морозом и табаком. Слезы текли по щекам. Теплые, освобождающие слезы радости.
- Я согласна, – прошептала она. Я согласна, Андрей.
За окном в чёрном небе расцветали огни салюта, встречая 2000 год. А в маленькой комнате общежития под миганием гирлянды двое людей сидели обнявшись и понимали, что настоящая оттепель наступает не в природе, а в человеческом сердце. И никакая зима теперь им не страшна. 2001 год вступал в свои права уверенно, по-хозяйски. Страна, пережившая лихорадку 90-х, медленно приходила в себя. На улицах стало меньше ларьков и больше магазинов с яркими витринами. В руках у людей начали появляться первые мобильные телефоны с зелеными экранами. А по радио все чаще крутили песни о любви, а не о романтике.
Для Елены и Андрея этот год стал временем тихого, почти оглушающего счастья. Они расписались скромно в районном ЗАГСе, без белого платья и фаты, к чему этот маскарад двум взрослым людям, познавшим цену жизни. Свадьбу отметили на даче у Андрея, которую они все лето достраивали в четыре руки. Елена красила рамы, Андрей перестилал полы. Пахло свежей стружкой, антоновкой и дымом от шашлыка. О детях они старались не говорить. Тема эта хоть и не была больше запретной, оставалась тонким льдом. Елена смирилась. Ей было 36, за плечами груз хронических диагнозов и приговор бесплодия неясного генеза. Она просто жила, наслаждаясь тем, что впервые за многие годы ей не нужно было притворяться, заслуживать любовь или соответствовать чьим-то ожиданиям.
Осень пришла рано, с холодными дождями и пронизывающим ветром. В одно утро, собираясь на дежурство, Елена почувствовала, как комната качнулась перед глазами. К горлу подступила дурнота. Она списала это на усталость и скачки атмосферного давления. Но дурнота вернулась на следующий день. И через день. Появилась странная тяга ко сну. Она могла уснуть прямо над историей болезни. Страх кольнул её холодной иглой. Елена была врачом и знала. В её возрасте такие симптомы чаще всего говорят не о чуде, а о беде. Ранний климакс, гормональный сбой или, не дай бог, онкология. Она тянула неделю, боясь признаться даже самой себе.
Андрей замечал её бледность, спрашивал, не заболела ли, но она отмахивалась. Просто витаминов не хватает. В конце концов Зинаида Ильинична, чей глаз был точнее любого рентгена, поймала её в коридоре.
- Астахова, ты чего зелёная ходишь? На тебе лица нет. А ну, марш в смотровую.
- Зина, отстань, работы много.
- Я тебе дам, отстань, – гаркнула акушерка так, что штукатурка посыпалась. Быстро на кресло. Или я Андрею пожалуюсь. Елена подчинилась. Она лежала, глядя в потолок, и сердце её сжималось от ужаса. Сейчас Зина скажет. Сейчас прозвучит страшное слово миома» или киста. Зинаида Ильинична проводила осмотр молча, нахмурив густые брови. Потом отошла к умывальнику, долго мыла руки. Тишина звенела.
- Ну? – голос Елены сорвался на шепот. Что там, Зина, опухоль? Акушерка повернулась к ней. Лицо её распылось в широкой, совершенно хулиганской улыбке.
- Опухоль, Лена. Ага. С ручками и ножками. Недель десять уже твоей опухоли. Елена села на кушетке, забыв прикрыться простыней.
- Ты… ты шутишь? Зина, это не смешно. У меня бесплодие.
- Бесплодие у нее. Вставай, горе луковое. Пошли на УЗИ, будем твое бесплодие считать.
У аппаратной УЗИ, старенькой, с мерцающим монитором, Елена впервые в жизни сама легла под датчик. Не как врач, а как пациент. Врач-узист, пожилой еврей Соломон Маркович, водил датчиком по животу и хмыкал.
- Таки да, Елена Викторовна. Вижу плодное яйцо. Одно. Нет, погодите. Он прищурился, подкрутил настройки контрастности. Поздравляю, коллега. Двойня. Сердцебиение ритмичное, оба развиваются согласно сроку.
Елена смотрела на экран, где в серой зернистой муле пульсировали две крошечные светлые точки. Две жизни. Два сердца, которые забились в ней вопреки всем законам медицины. Вопреки двенадцати годам пустоты. Вопреки черным нитям и проклятиям. Слезы брызнули из глаз. Не ручьем, а водопадом. Она закрыла лицо руками и зарыдала в голос, пугая Соломона Марковича.
- Ну что вы, что вы, мамочка? – засуетился он. Радоваться надо.
- Я радуюсь, – всхлипывала Елена. Я так радуюсь, что сейчас умру. Андрею она сказала вечером.
Он пришел со смены уставший, пахнущий операционной и табаком. Елена накрыла ужин на кухне. Андрей. Она положила перед ним снимок УЗИ. Маленький черно-белый квадратик термобумаги. Он взял его, долго смотрел, хмурясь, пытаясь переключить мозг с хирургии на акушерство. Потом рука его дрогнула. Он поднял глаза на жену. В них был такой страх надежды, что Елене захотелось обнять его и не отпускать.
- Это чё? Пациентки сложные?
- Моё, Андрей. Наши.
Чашка с чаем выпала из его рук. К счастью, она была не полной и не разбилась, просто покатилась по столу, расплескивая заварку. Андрей не обратил на это внимания. Он встал, подошел к Елене, опустился перед ней на колени и уткнулся лицом ей в живот. Плечи большого, сильного мужчины, который каждый день резал живую плоть, спасая жизни, тряслись.
- Спасибо, шептал он. Спасибо, родная.
Беременность протекала на удивление легко, словно организм Елены, спавшей столько лет, теперь работал за троих. Она ушла в декрет, вязала крошечные носочки, гуляла в парке, дыша морозным воздухом, и с удивлением наблюдала, как меняется ее тело. Роды начались в начале мая, когда город уже оделся в зеленую дымку, а в воздухе пахло клейкими тополиными почками. Андрей хотел присутствовать, но Елена не пустила.
- Ты хирург, ты будешь командовать и мешать, – строго сказала она, жди в коридоре.
- Я с ума сойду там.
- Не сойдешь, ты крепкий.
Все прошло быстро. В четыре утра, когда солнце только коснулось крыш домов, мир огласил двойной крик. Громкий, требовательный, возмущенный. Мальчик, три двести, объявила акушерка. И девочка, два девятьсот. Королевская двойня, Елена Викторовна, снайперская точность. Елена лежала на родовом столе, мокрая, обессиленная, и смотрела на два свёртка, которые положили ей на грудь. Сын – сморщенный, красный, воинственный. И дочь – поменьше, поспокойнее. Тёплые и тяжёлые комочки.
- Коля, – прошептала она, гладя сына по влажной головке. И… Надежда. Наденька. Она назвала дочь не в честь кого-то, а в честь того чувства, которое вело её все эти годы.
На выписку пришло полбольницы. Зинаида Ильинична командовала парадом. Андрей стоял с огромным букетом сирени, той самой, настоящей, которую он где-то добыл в начале мая. Глаза его сияли так, что затмевали весеннее солнце. Когда суматоха улеглась, и счастливые родители уже собирались садиться в машину Андрея, он все-таки купил подержанную иномарку, продав дачу. Для детей нужно было надежное авто. К крыльцу роддома подошла женщина. Елена узнала ее не сразу. Рада изменилась. Она раздалась в бёдрах, стала степеннее, величественнее. Длинная цветастая юбка мела асфальт. На руках она держала годовалого смуглого малыша с глазами-маслинами.
- Рада? – ахнула Елена, передавая конверт с сыном мужу.
- Здравствуй, Елена Викторовна. Здравствуй, золотая. Цыганка улыбнулась, и в этой улыбке снова мелькнуло то древнее знание.
- Услышала я, что радость у тебя. Пришла поздравить. Андрей напрягся, заслоняя собой семью, но Елена положила руку ему на плечо.
- Всё хорошо, Андрей. Это моя крестница, можно сказать.
Рада подошла ближе. Она посмотрела на свёртки в руках родителей, кивнула каким-то своим мыслям.
- Сбылось», — просто сказала она. Я же говорила. Развяжешь узел чёрный, завяжет Бог узел жизни. Вот они твои узелки. Крепкие. Навек завязанные. Она достала из широкого кармана кофты свёрток. Возьми, доктор. Сама вязала. Шерсть овечья, чистая, заговоренная на здоровье. Елена развернула бумагу. Там лежали две пары крошечных вязаных пинеток. Белых, пушистых, с красными ленточками.
- Спасибо, Рада, — голос Елены дрогнул. Как ты живёшь?
- Хорошо живу. Сын растёт, муж вернулся, уважает. Ты мне тогда не только жизнь спасла, ты мне судьбу выправила. Добро, оно ведь круглое, доктор. Как колесо. Укатилась и вернулась. Она поклонилась, низко, с достоинством.
Потом развернулась и пошла прочь по аллее, шурша юбками. Малыш на ее руках обернулся и помахал пухлой ручкой. Елена смотрела ей вслед.
- Кто это была? – спросил Андрей, укачивая сына.
- Это судьба, Андрей. Просто судьба, которая иногда приходит в приемный покой в рваных колготках.
Вечером, когда дети наконец уснули в своих кроватках, а дом наполнился тишиной, Елена подошла к окну. Третий этаж. Вид на тихий двор. За окном цвела сирень, наполняя комнату сладким ароматом. Тем самым ароматом из ее юности, который когда-то был символом несбывшихся надежд, а теперь стал запахом реальности. Андрей подошел сзади и обнял ее за плечи. Его руки были теплыми и надежными.
- О чем думаешь? – тихо спросил он.
- Думаю о том, как странно устроена жизнь, — ответила Елена, прижимаясь спиной к его груди. Мы так боимся потерять то, что имеем. Держимся за старые вещи, за привычных людей, за мертвые отношения. Боимся развязать узлы, потому что думаем, что все развалится. А на самом деле иногда нужно, чтобы все развалилось, чтобы на пепелище выросли цветы.
Она посмотрела на кроватки, где спали Коля и Надя. Ее двойное счастье. Ее выстраданная награда.
- Знаешь, Андрей, я благодарна Вадиму. И той черной нитке благодарна, и боли той. Если бы не они, я бы не нашла тебя, и их бы не было. Все правильно.
Андрей поцеловал ее в макушку.
- Шрамы заживают Лена, а любовь остается. За окном загорались первые звезды, освещая путь в новую жизнь. Сложную, шумную, бессонную. Но такую бесконечно счастливую.
Вот и закончилась эта история, дорогие мои читатели. История о том, что даже в самые тёмные времена, когда кажется, что выхода нет, а впереди только холод и одиночество, где-то рядом уже зреет росток новой жизни. Елена смогла перешагнуть через страх и привычку. Она нашла в себе силы разорвать порочный круг, отказаться от фальшивого благополучия и довериться зову сердца. И жизнь наградила её. Не сразу, через испытания, но щедро. А как бы поступили вы на месте героини? Смогли бы вы простить мужа, если бы он вернулся, когда потерял все? Верите ли вы в закон бумеранга и в то, что добро всегда возвращается сторицей? Или может быть у вас в жизни были случаи, когда помощь совершенно чужому человеку меняла вашу собственную судьбу? Напишите об этом в комментариях. Ваши истории, ваш опыт – это то, что делает наш канал живым и настоящим. Мы читаем каждый отзыв. Если история Елены и Андрея тронула ваше сердце, если вы переживали за них и радовались их счастью, поставьте лайк этому видео. Это поможет нам понять, что такие душевные рассказы вам нужны. И обязательно поделитесь этим рассказом с друзьями. Вдруг кому-то из них сейчас как воздух нужна надежда на то, что всё будет хорошо. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые встречи.