Великий князь Ярослав Осмомысл провидел многое. Своей мудростью он удерживал в узде половецкую степь, а дипломатическим искусством – алчность венгерских и польских соседей. Он превратил Галич в жемчужину Руси, богатую, грозную и уважаемую. Но было одно, чего даже прозорливый Осмомысл предвидеть не мог: что его кровь, его законный наследник, не просто погубит его дело, а растопчет его в грязи, в винных парах и в кровавом безумии. Речь о князе Владимире. Не о несчастной жертве обстоятельств, а об авторе собственной гибели. О человеке, который ответил на предательство отца предательством самого себя, своей короны и своего народа.
Летописцы – люди сдержанные. Но когда их перо описывает поступки Владимира Ярославича, в тексте сквозит леденящий ужас. Это не просто «грешил» или «был слаб». Это хроника систематического разрушения. Князь, призванный править, посвятил себя иному: «пил же много, и, бывало, пояев, в церковь вьезжал на кони, и, вьехав, издевался над иконами, обнажая меч, черпал им по иконам, и кони его топтали честныя иконы». Представьте эту картину: пьяный всадник в святилище, меч, оскверняющий лики святых, ржание коней под сводами храма. Это не ошибка юности. Это – демонстративное, сатанинское глумление над самой основой мира, в котором он жил. Вызов не только Богу, но и всем своим подданным.
Но Владимиру было мало богохульства. Его «забавы» выплеснулись за церковные стены. Тот же летописец с сухой, почти прокурорской интонацией заявляет: «чужих же жен и дочерей насиляше». Он не брал силой в пылу битвы – он похищал в мирное время, у своих же людей. Он превратил свою столицу, цветущий Галич, в личный охотничий заповедник, где добычей были честь и жизнь его подданных.
И здесь мы подходим к главному вопросу: а где же были бояре? Где могущественная галицкая аристократия, которая свергала князей и диктовала им условия? Их реакция – ключ к пониманию всей трагедии.
Первое время – молчание. Шок. Аристократия, пережившая мятеж против воли Осмомысла и посадившая Владимира на престол, оказалась в ловушке. Они поддержали его как законного наследника против «настасчича» Олега. Признать свою ошибку сразу – значит признать политическое самоубийство. Они пытались, должно быть, увещевать, просить, может быть, даже угрожать на советах. Но Владимир был глух. Его власть, добытая в конфликте, опиралась на страх и силу. Он, видимо, считал, что бояре связаны по рукам и ногам своей же поддержкой.
Но у терпения галицких господ был предел. И это не был предел морали. Это был предел политической и личной безопасности. Князь, творящий беспредел, — это угроза не только девицам и иконам. Это угроза стабильности, торговле, договорам, всему тому, что делало бояр богатыми и влиятельными. Его выходки могли (и в итоге привели) к Божьей каре в виде неурожая, мора, внешней угрозы. Но главное – он стал непредсказуем. Сегодня он украл дочь у простого горожанина, завтра – у видного боярина. Сегодня он оскверняет городской храм, завтра – родовую усыпальницу знатного рода.
И тогда тихий ужас сменился холодным, расчетливым решением. Бояре не подняли открытый мятеж. Они сделали то, что умели лучше всего: призвали внешнюю силу для решения внутренних проблем. Они тайно послали к королю Венгрии Беле III со словами, которые стали приговором: «Если не придешь и не захватишь его, то много зла сделает земле нашей».
Обратите внимание на формулу. Это не «спаси нас от тирана». Это – делегитимизация. Они, законные правители земли, объявляют своего князя персоной нон грата, источником зла, с которым они сами справиться не могут. Это был акт высшего политического предательства с их стороны, но предательства вынужденного, рожденного отчаянием.
Когда венгерские войска вошли в Галич под благовидным предлогом «защиты» княгини-матери, сопротивление было, видимо, минимальным. Бояре не просто предали Владимира – они сдали его. Город, который мог бы выстоять под натиском, не захотел защищать князя-безумца. Его бегство стало закономерным финалом.
Дальше – тюрьма в Венгрии, короткое возвращение как марионетки, новые попытки пить и властвовать. Но почва уже горела под ногами. Его демоны погубили в нем не только человека, но и правителя. Он умер в 1199 году, оставив после себя не память о сыне Осмомысла, а пугающую легенду о князе-кощуннике. Он проиграл не венграм и не боярам. Он проиграл самому себе. Его жизнь стала жутким уроком о том, что верховная власть – это не только право, но и величайшая ответственность. И тот, кто использует ее как прикрытие для своих пороков, очень быстро обнаруживает себя в одиночестве: без дружины, без советников, без народа и, как показала история, без трона. Галицкие бояре стерпели многое, но они не могли позволить себе погибнуть вместе с безумным кормчим. И корабль государства они предпочли отдать на абордаж, лишь бы сбросить капитана за борт.