Историю Элис Гластон по праву можно отнести к одной из самых мрачных страниц английской юриспруденции XVI века. О том, что эта девочка когда-то вообще существовала подтверждает одна единственная запись в приходской книге церкви Святой Троицы в городке Мач-Уэнлок, графства Шропшир. Заглянув в эту книгу можно прочесть, что в апреле 1546 года, девочка одиннадцати лет по имени Элис Гластон приговорена к смертной казни через повешение. Протоколы выездных сессий суда по этому делу не сохранились до наших дней, поэтому точный состав ее преступления для историков и исследователей и по сей день является предметом исторических дискуссий.
Анализируя эпоху, в которую произошло это печальное событие, вероятнее всего девочку обвинили в детоубийстве, краже ценного имущества или колдовстве. Казнь одиннадцатилетнего ребенка была событием исключительным даже для сурового правосудия короля Генриха VIII. После казни, рука викария Томаса Ботелара навсегда вписала этот трагический эпизод в историю Мач-Уэнлока, тем самым превратив краткую жизнь Элис из частной трагедии в символ беспощадности средневекового закона.
Эта скорбная строчка, написанная рукой викария пять веков назад стала отправной точкой для Лизи, молодого докторанта из Оксфорда. Добровольно "похоронив" себя в пыльных залах одного из старейших архивов Англии, вот уже неделю она пыталась восстановить цепочку судебных процессов в Шропшире XVI века. Перед ее глазами лежала раскрытая приходская книга Церкви Святой Троицы из Мач-Уэнлока. Переворачивая страницу за страницей, девушка внезапно замерла. Ее взгляд приковала запись на латыни, выведенная аккуратным почерком в 1546 году:
«Здесь погребена Элис Гластон, девица одиннадцати лет, коя жестоким законом была возведена на виселицу. Быть может, она и согрешила, но была дитя разумом и телом. Господи, помилуй душу невинную».
Чуть ниже, почти у самого переплета, Лизи заметила едва различимую надпись на староанглийском, сделанную уже другими чернилами, более темными и густыми:
«История сохранила её имя, а я сохранил твою любовь».
Не в силах совладать с обрушившимися на нее чувствами, она невольно коснулась этой столь нетипичной для церковной книги строки. В то же мгновение, пергамент под подушечками ее пальцев стал обжигающе горячим. Воздух в архиве зазвенел, запах пыли и старых пергаментов внезапно сменился резкими ароматами сырой земли, конского навоза и каминного дыма. Мир вокруг покачнулся.
Как только пелена перед глазами рассеялась, Лизи осознала, что сидит на вымощенной камнем мостовой узкого, грязного переулка, тут и там заваленного тюками соломы. Вокруг нее, плотно прижавшись один к другому, теснились фахверковые дома с нависающими вторыми этажами. Повсюду сновали босоногие мальчишки и громыхали повозки. Охваченная животным чувством самосохранения, Лизи поглубже забилась в узкую щель между покосившимся фахверковым складом и оставленной телегой. Мир вокруг нее стонал и грохотал в то время, как она боялась сделать лишний вздох, опасаясь, что за грохотом телег по неровной мостовой кто-то может услышать тревожное биение ее сердца. Отвратительный букет ароматов горелого торфа, нечистот и свежеиспеченного хлеба вызывал приступы тошноты. Всякий раз, как рядом с Лизи мелькала тень прохожего, она сжималась в комок, от души проклиная свои ярко-синие джинсы и неоновые полосы на белоснежных кроссовках, которые в этом месте сияли, как метка дьявола.
Поток ее скорбных мыслей был прерван звуком приближающихся шагов. В ужасе зажмурив глаза она приготовилась увидеть черную рясу инквизитора, но, вопреки всему, прямо над ней раздался мягкий, озадаченный вздох:
— Клянусь святой Милбургой, я видел здесь странное свечение... — озадаченно бормотал мужской голос.
Лизи решилась открыть глаза. Перед ней, на корточках, сидел молодой человек, одетый в простой, но добротный кафтан, пошитый из грубой шерсти. В руках он держал стопку исписанных мелким почерком пергаментов. Лицо его, запачканное чернилами, сияло детским любопытством.
— Уйди, — простонала Лизи, вжимаясь в камни.
От неожиданности юноша отпрянул, но оттого лишь покачнулся и упал. Листы в беспорядке рассыпались у его ног. Ничуть не сконфузившись он рассмеялся. Смех его был задорным, ребяческим и... совершенно искренним.
— Я помогу тебе, — Лизи силилась улыбнуться.
Взгляд молодого человека скользнул по одежде незнакомки и задержался на молнии ветровки. В это мгновение рука его, вопреки запретам короля Генриха, поднялась и совершила крестное знамение.
— Ты... ты призрак этого места? Или изгнанница из заморских земель? — заметив ее страх, он понизил голос до шепота. — Тебе незачем бояться меня. Я Томас, помощник мастера-барристера. Мой патрон защищает тех, кому не на что надеяться. А ты выглядишь так, будто у тебя не осталось даже надежды.
Внезапно он как-то нелепо всплеснул руками, отчего все его бумаги вновь оказались на пыльной мостовой. В этот самый миг мимо них прошли два почтенного вида господина, которые кинули на Томаса неодобрительный взгляд, и Лизи поняла, что человеку, который ползает перед ней на коленях, собирая бумаги можно доверять.
— Твое мужское платье, пошитое из голубой парусины... это очень странно, мистресс. Если ты попадешься на глаза викарию Батлеру или адвокатам, прибывшим сюда из Лондона, поверь мне на слово, все решат, что ты соткана из тумана и заклинаний. Сейчас неподходящее время шутить с этим. Мы... мы судим девочку.
Лизи непроизвольно всхлипнула и глаза ее наполнились слезами. Она то уже знала о ком идет речь и чем завершится это "правосудие". Этот звук, такой беспомощный окончательно развеял опасения Томаса. Не раздумывая более ни мгновения, юноша скинул с себя свой пахнущий пылью и лошадиным потом плащ и протянул его девушке.
— Пожалуй нам лучше прикрыть твое странное платье, — заявил он голосом, не терпящим возражений, но губы его тронула мимолетная, добрая улыбка. — Идем. В доме, где остановился мой патрон, за стеллажами есть место, где даже крысы не решаются пищать. Там то ты и поведаешь мне из какого королевства прибыли эти причудливые ткани.
Как только в доме погасили последние свечи и постояльцы отправились почивать, приготовляясь к очередному судебному заседанию, Томас неслышно проскользнул в каморку, где он днем оставил свою новую знакомую. В одной руке он нес с собой ворох старого, пропахшего лавандой женского платья и простой льняной чепец, а в другой держал большой ломоть хлеба и сыр.
— Переодевайся, — строго велел он, и Лизи незамедлительно променяла функциональность денима на колючую шерсть.
Эта дружба, странная и глубокая, расцвела в полумраке свечей и проросла в сердца молодых людей как корни старого дуба. По ночам, когда жители города засыпали, отдавая себя во власть ночных сторожей, Томас раскладывал перед Лизи свои бумаги. Он описывал ей каждое судебное заседание, рассказывал, как под суровым взглядом зажиточного сквайра свидетели путались в показаниях, сокрушался, что люди жаждут показательной казни.
Лизи, заранее знавшая исход этого дела, отчаянно пыталась припомнить известные ей методы сбора доказательной базы, но, увы, ни дактилоскопии, ни детектора лжи еще не существовало, а суровое право XVI века не знало милосердия.
— Она умрет в следующую среду, Томас, — однажды ночью прошептала она, глядя в окно на вырисовывающуюся на площади виселицу. — Тринадцатого числа.
Томас опешил. Его лицо было освещено неверным пламенем свечи.
— Откуда тебе знать? Судья еще не вынес вердикт, — его голос звучал мягко и одновременно непреклонно. — Порой ты говоришь очень странные вещи, Лизи. Твоя уверенность, что ты можешь предсказать будущее погубит тебя. Но я не верю в пророчество. Я верю в факты и в справедливость закона.
Однако 13 апреля 1546 года, аккурат в назначенный час, Элис Гластон поднялась на эшафот. Маленькая, до смерти напуганная девочка, которая так и не поняла, почему мир взрослых оказался к ней так жесток.
После казни Томас отправился прямиком к Лизи. Он был бледен, руки его дрожали.
— Ты знала дату. Каждое твое слово... Все произошло именно так, как ты предсказала! — он почти кричал, из глаз медленно текли слезы. — Теперь я верю, что ты прибыла из тех времен, где люди запросто летают по небу.
Внезапно он взглянул прямо в глаза Лизи.
— Останься. Мой патрон скоро отойдет от дет, я стану барристером. Мы уедем из этого проклятого Уэнлока. Я... я люблю тебя, Лизи. Будь моей женой.
Лизи подняла глаза. Ее душу переполняла смутная надежда, сердце разрывалось, но голос разума был тверд. Да, она могла остаться и раствориться в этом неторопливом веке, состариться рядом с человеком, который поверил ей, будучи не в состоянии понять. Но она знала, что судьба определила ей иное. Ее место там, в будущем, где она сможет стать голосом тех, кто был несправедливо забыт Историей.
— Не проси меня об этом, Томас, — прошептала она, чувствуя, как мир вокруг начинает изменяться. — Но пообещай мне... нет, поклянись, что ты сделаешь всё, чтобы имя Элис не исчезло. Запиши его. Сохрани его в церковной книге. Сделай так, чтобы спустя пятьсот лет я смогла найти его.
Томас прижал обе ее руки к своим губам:
— Клянусь. История сохранит её имя. А я... я сохраню твою любовь в своем сердце.
Внезапно сердце Лизи наполнилось нестерпимой тоской. Еще мгновение и она произнесла бы заветное "да", но мир вокруг нее вновь покачнулся и...
После шума средневекового города тишина библиотеки давит. Она по-прежнему сидит на своем стуле и взгляд ее устремлен на приходскую книгу. Более для нее не существует сомнений, чья рука добавила ту строчку под записью викария. Томас. Его прощание, сигнал из прошлого, переживший века.
«История сохранила её имя, а я сохранил твою любовь».
Лизи поднялась и медленно вышла из душного чрева архива. Неожиданный удар дневного света принудил ее зажмурится. Над головой, в небе XXI века, ласково и безразлично сияло солнце, но гул машин казался ей чужеродным, слишком резким после звенящей тишины тюдоровских ночей. Она всё еще чувствовала на губах вкус горького прощания и шепот клятвы, данной Томасом.
Мысли её по-прежнему были там, где на старой площади Мач-Уэнлока затихала толпа. Однако настойчивые, недоуменные взгляды прохожих заставили её очнуться. Лизи остановилась посреди тротуара и опустила глаза.
Вместо привычного денима и кроссовок из-под подола шерстяного платья цвета грозового облака выглядывали грубые кожаные ботинка. Поблекшая ткань платья, подбитого льном, тяжело лежала на бедрах, а поверх неё белел аккуратный передник, завязанный тугим узлом. На пальце явственно выделялась полоска от прикосновения к пергаменту, но теперь она знала - это не просто след от чернил. Это была метка любви, перешагнувшей через столетия...
История Элис Гластон продолжает волновать умы и в наше время, выходя за рамки академических исследований.
В октябре 2014 года сценарист Пол Эванс выпустил «Дитя духа» (Spirit Child) — спекулятивную сверхъестественную радиопьесу о событиях, приведших к её казни, где трагедия девочки была переосмыслена через призму фольклора.
В 2024 году было объявлено о начале съемок полнометражного фильма под названием «Сны одиннадцатилетней ведьмы», рассказывающего историю жизни и гибели Элис, пытаясь вернуть человеческое лицо самой юной жертве тюдоровского "правосудия".
Спасибо, что дочитали статью до конца. Подписывайтесь на канал. Оставляйте комментарии. Делитесь с друзьями. Помните, я пишу только для Вас.