Ещё до первых петухов, пока мрак неохотно отступал перед рассветом, Галина была уже на ногах. Она выглянула в окно: деревня тонула в серебристом, густом тумане, превратившем дома в призрачные силуэты. Руки привычно нащупали любимую корзину — верную спутницу в лесных походах.
Выйдя на крыльцо, женщина поёжилась от сырости и запаха прелой листвы.
— Не нравится мне всё это, ох не нравится, — шепнула она, плотнее кутаясь в шаль, но тут же одернула себя: грибы ждать не станут.
Улица встретила её тишиной. На одном из крылечек темнел сгорбленный силуэт. Пётр сидел неподвижно, сливаясь с сумерками, будто был частью этого увядающего пейзажа. Галина вздрогнула от неожиданности, когда тишину прорезал его скрипучий, словно несмазанная петля, голос:
— Куда это ты, Галка, ни свет ни заря? Не иначе к любовнику нарядилась?
— Скажешь тоже, Петя, к любовнику... — отмахнулась она, успокаивая сердцебиение. — Мы с Сашкой полвека душа в душу, а как его не стало — всё, отлюбила своё. Внуков нянчу, а не романы кручу. За грибами я.
— А чего ж ты, Петр, после своей Марины так бобылем и век доживаешь? — вдруг спросила она, и в голосе её зазвучало искреннее бабье сочувствие. — Тебе ж и сорока не было, когда овдовел. Девки за тобой табунами ходили, помнится.
Лицо мужчины омрачила тень, он поспешно отвёл глаза, пряча вспыхнувшую боль.
— Шла бы ты, Галя, своей дорогой, — буркнул он, махнув рукой в сторону чащи. — В лесу конкурентов полно, замешкаешься — пустую корзину принесешь. Кто раньше встал, тому и удача.
— Вечно ты так: сам зацепил, сам и гонишь, — проворчала соседка. — Не хочешь — не говори. Бывай.
— Иди, иди уже, — бросил он ей в спину.
Пётр долго провожал её взглядом, покачивая головой.
— Сорока любопытная, всё ей выведать надо, — пробормотал он под нос, тяжело вздыхая.
Прошлое давило на него неподъемным грузом, разделить который было не с кем, да и незачем — люди всё равно переиначат правду на свой лад. А ведь когда-то он был счастлив. Они с Мариной мечтали о детях, но годы шли, а дом оставался пустым. Врачи лишь разводили руками, пока не случилось чудо — долгожданная беременность. Пётр тогда пылинки с жены сдувал, уже представляя, как детский смех наполнит их жизнь смыслом.
Беда пришла внезапно. Марину увезли в больницу, экстренная операция, долгие, мучительные часы ожидания... А потом — тишина. Ни жены, ни ребенка. Девочка даже не успела сделать первый вдох. В тот день больничные стены содрогнулись от звериного воя Петра, рухнувшего на холодный кафель.
После похорон он словно умер вместе с ними. Озлобился, замкнулся, сбежал из города в родную деревню жены, превратившись в отшельника. Местные сторонились его мрачного дома, и только Галина порой пыталась завязать разговор, разбавляя факты своими домыслами.
Жизнь Петра текла однообразно и серо, пока однажды в его дверь не постучал незнакомец. После короткого разговора хозяин впустил гостя. Спустя полчаса округу огласил леденящий душу крик. Что происходило за закрытыми ставнями, никто не видел. Утром визитер исчез, а Пётр продолжил жить как ни в чем не бывало. Но с тех пор странные гости стали появляться на его пороге с пугающей регулярностью, и каждый раз после их ухода по деревне ползли жуткие слухи.
Пётр никогда не утруждал себя объяснениями, на все расспросы отвечая лишь тяжелым, исподлобья, взглядом. Уходя в чащу, Галина не могла выкинуть из головы мысли о мрачном соседе. Интуиция подсказывала: за его угрюмым молчанием скрывается нечто куда более зловещее, чем просто горечь старых утрат.
Лес встретил её неприветливо. Сегодня знакомая тропа казалась чужой: густой туман лег на землю плотным ватным одеялом, стирая очертания пути, а деревья вытянулись, превратившись в застывших в ожидании исполинов. Внезапно Галина замерла: тишину прорезал звук, которому здесь было не место. Это был стон — тихий, едва уловимый, словно соткавшийся из самого воздуха. Сердце женщины ухнуло вниз, а пальцы до побеления сжали ручку корзины.
— Эй! Кто там? — крикнула она, отчаянно надеясь, что это всего лишь шутки воображения.
Ответом стал новый стон, на этот раз громче и отчетливее. Звук шел из глубины чащи, со стороны старых топей.
— Господи помилуй, — прошептала Галина, ощущая, как по спине пробежал ледяной холодок.
Ноги сами понесли её вперед, хотя лес будто сопротивлялся: ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, корни пытались сбить с ног. Но неведомая сила — то ли любопытство, то ли долг — гнала её к болоту. Когда деревья расступились, перед ней открылась страшная картина: посреди черной жижи, на крошечном островке грязи, лежало человеческое тело.
— Вы меня слышите?! — заорала Галина, стараясь перекричать гул собственной крови в ушах.
Фигура шевельнулась.
— Держитесь! Я сейчас!
Бросив корзину, она схватила длинную увесистую палку и шагнула в топь. Земля под сапогами предательски ходила ходуном, угрожая затянуть на дно, но бросить человека в беде Галина не могла. Добравшись до островка, она разглядела пострадавшую: это была молодая женщина, чьи волосы спутались в колтун, а лицо было маской из грязи и слез.
— Давайте помогу, хватайтесь за конец палки! — скомандовала Галина, протягивая спасительное древко. — Ну же!
Женщина подняла на неё глаза, полные такого животного ужаса и боли, что у Галины перехватило дыхание. Незнакомка с трудом держалась, борясь с трясиной, которая, словно живая, не желала отпускать добычу.
Спустя десять минут адских усилий Галине удалось вытащить бедолагу на твердую почву. Обессиленная, та едва стояла на ногах, жадно хватая ртом воздух. Губы её дрожали, лицо белизной соперничало с мелом.
— Спасибо... — выдохнула она, но в этом слове слышалось больше паники, чем облегчения.
Галина крепко обхватила её за талию, помогая идти. Лес вокруг словно сгустился, превратившись в глухую стену. Даже птицы смолкли, наблюдая за их тяжелым путем.
— Кто вы? Как вас угораздило сюда попасть? — спросила Галина.
Спасенная ответила не сразу, будто взвешивая каждое слово, боясь, что правда может навредить ей ещё больше.
— Ничего не помню, — наконец прошептала она, пряча взгляд.
Галина нахмурилась. Странный ответ, ох, странный, но сейчас не время для допросов.
— Ладно, разберемся, — вздохнула она. — Главное — выбраться отсюда. В деревне люди помогут, не бросят.
Они брели почти на ощупь. Туман сгустился настолько, что казался молоком, в котором тонули звуки и ориентиры. Галина полагалась лишь на память и чутье, но страх сбивал с толку. Наконец, впереди забрезжил просвет — выход к дороге.
— Ну слава богу, почти пришли, — обрадовалась Галина. — Еще немного потерпи.
Но стоило им ступить на опушку, как незнакомка охнула и начала оседать на землю. Галина едва успела её подхватить. Девушка вцепилась в её плечо мертвой хваткой утопающего, лицо её исказила гримаса муки.
— Господи, что случилось? Потерпи, родная! — запричитала Галина.
— Не могу... идти не могу... спина огнем горит, — простонала девушка сквозь слезы.
Понимая, что тащить её на себе сил не хватит — у самой и спина, и колени ныли, — Галина аккуратно усадила пострадавшую на траву у обочины и накрыла своим платком.
— Ты только не засыпай, слышишь меня? — она легонько потрясла девушку за плечо, но та лишь слабо кивнула, глядя на мир сквозь пелену боли. — Я быстро, я мигом в деревню за подмогой!
Галина бросилась к дороге, но не успела сделать и пары шагов, как замерла: тишину нарушил скрип тележных колес и глухой топот копыт.
Сердце Галины на миг замерло, а затем пустилось вскачь с удвоенной силой, когда из туманной дымки выплыл знакомый силуэт телеги.
— Слава тебе, Господи, — выдохнула она, узнавая суровый профиль соседа.
Пётр натянул поводья, останавливая лошадь. Лицо его, затененное полями шляпы, казалось высеченным из камня.
— Галка? — брови его поползли вверх. — Ты чего, лешим решила заделаться? Ночь на дворе, а ты всё по лесу бродишь.
— Петя, помоги, ради Христа! — взмолилась она, хватаясь за борт телеги. — Там, у болота, женщина... Еле живая. Я её из трясины вытянула, дотащила до тропы, а дальше никак. Сил нет, и она идти не может.
— Где оставила? — коротко спросил он, и в голосе прорезалась тревога.
Галина торопливо объяснила, как найти пострадавшую, и уже занесла ногу, чтобы забраться в повозку, но Пётр остановил её жестом.
— Сыновья твои уже всю деревню на уши поставили, ищут мать. Иди домой, успокой их, а я сам заберу твою находку.
Спорить сил не было. Галина побрела к деревне, а Пётр развернул телегу. Лошадь ступала осторожно, скрип колес казался единственным звуком в этом замершем мире. Вскоре взгляд Петра выхватил белое пятно на пригорке — женщина сидела неподвижно, ссутулившись, словно сломанная кукла.
— Эй! — окликнул он, спрыгивая на землю. — Живая?
Она медленно подняла голову. Лицо — белая маска, в глазах плещется ужас пополам с надеждой.
— Помогите... — едва слышный шелест вместо голоса.
Пётр шагнул к ней, проверяя сапогом зыбкую почву. Грязь чавкала, пытаясь удержать, но он шел напролом.
— Тихо, не бойся. Я помогу, — произнес он, протягивая широкую ладонь. — Вставай. Держись за меня крепче, не упадешь.
Она поднялась с трудом, её шатало от слабости, но Пётр надежно подхватил её под локоть, не давая осесть обратно. Путь до телеги занял вечность: незнакомка едва переставляла ноги, порой тихо вскрикивая от боли, но спаситель не подгонял, лишь молча подставлял плечо.
— Вот так. Садись, — скомандовал он у телеги. — Сама не залезешь, давай подсажу.
Он легко, словно пушинку, поднял её и усадил на сено. Женщина вздрогнула, глядя на него с безмерной благодарностью.
— Потерпи, скоро будем в тепле, — бросил он, занимая место возницы.
Обратный путь Пётр старался проделать как можно мягче, объезжая ухабы. Пассажирка сидела тихо, стиснув руки на коленях, её взгляд блуждал где-то далеко, сквозь туман и деревья.
— Каким ветром тебя в топь занесло? — нарушил молчание Пётр.
Вопрос застал её врасплох. Она сжалась.
— Не знаю... — прошептала она. — Память как отрезало. Очнулась уже в воде.
Пётр мрачно глянул на неё исподлобья, но допытываться не стал. У ворот его дома, крепкого, приземистого, похожего на крепость, лошадь остановилась сама.
— Заходи, не стесняйся, — он распахнул дверь. — Здесь тепло. Отдохнешь, а там видно будет.
Женщина замялась на пороге, но всё же вошла.
— Умойся с дороги, — кивнул он на умывальник. — А я сейчас...
Он скрылся в соседней комнате и вернулся с аккуратной стопкой одежды. Платье покойной Марины. Пётр молча положил вещи на край стола и отвернулся к печи, чтобы не видеть, как чужие руки коснутся дорогой ему ткани.
— Переоденься. Потом поужинаем.
Пока гостья переодевалась в каморке, он накрыл на стол: горячий хлеб, дымящаяся картошка с зеленью, кувшин парного молока. Когда она вышла, сердце Петра кольнуло: платье сидело на ней так, будто снова ожило.
— Садись, — буркнул он, указывая на стул. — Надо поесть.
Она ела медленно, через силу, каждое движение давалось ей с трудом.
— Спасибо, — поблагодарила она после еды, отодвигая пустую тарелку.
— Теперь спать, — Пётр поднялся. — Я постелил тебе в соседней комнате. Там тихо, никто не потревожит.
Она поклонилась и ушла. Комната была скромной: деревянная кровать, вышитая скатерть, стул у окна. Женщина огляделась, словно пытаясь зацепиться взглядом за реальность.
— Спасибо, — голос её окреп.
— Утро вечера мудренее, — отрезал хозяин и закрыл дверь.
На кухне он тяжело опустился на лавку, но тишину нарушил робкий стук. Галина прибежала узнать новости.
— Нормально всё, — успокоил её Пётр через порог. — Накормил, спать уложил. Завтра разберемся.
— Ну добро, Петя. Спасибо тебе, у меня-то и положить негде, — затараторила соседка. — Я завтра забегу.
Утром незнакомку разбудил скрип половиц. Сквозь занавески сочился мягкий свет, но тело отказывалось слушаться — мышцы ныли, а спину простреливало острой болью. Согнувшись, она вышла на кухню. Пётр уже возился у печи.
— Доброе утро, — попыталась она сказать бодро, но голос предательски дрогнул.
Пётр обернулся, цепким взглядом окинул её сгорбленную фигуру.
— Что болит? — спросил он, подходя вплотную.
Она опустила глаза:
— Спина... Стреляет так, что в ноги и руки отдаёт. Разогнуться не могу.
Пётр задумчиво кивнул, вытирая руки полотенцем, и в голосе его появились властные, профессиональные нотки:
— Ясно. Иди обратно в комнату. Раздевайся по пояс и ложись на живот. Живо.
Женщина вскинула на него глаза, полные животного страха и непонимания.
— Чего трясешься? — спокойно, даже буднично произнес Пётр, заметив её панику. — Не душегуб я. Костоправ. Людей на ноги ставлю, и тебя починю. Сейчас гляну, где перекосило, и вправлю.
Она замялась, всё ещё с недоверием сканируя его суровую фигуру, но спокойная уверенность, звучавшая в его голосе, действовала гипнотически.
— Хорошо... — наконец выдавила она. — А это точно... поможет?
— Будешь делать, что велю — поможет, — отрезал хозяин. — Нечего время тянуть.
Чтобы не смущать гостью, он вышел на кухню. Порывшись в комоде, Пётр извлек свои нехитрые инструменты: увесистый деревянный молоток и набор гладких колышков. Вернувшись к двери спальни, он деликатно постучал.
— Готова?
— Да, — донеслось из-за двери робкое согласие.
Пётр вошел. Женщина лежала на животе, стыдливо натянув одеяло до самых плеч.
— Расслабься и доверься, — велел он, подходя к кровати. — Врать не буду: сейчас будет больно. Зато потом свет увидишь. Обещаю.
Пациентка покорно зажмурилась. Пётр аккуратно сложил полотенце, положил ей на поясницу, нащупал проблемный позвонок и приставил к нему деревянный колышек. Короткий замах, резкий удар молотком — и тишину дома разорвал вскрик, полный боли и неожиданности. Пётр, не обращая внимания, занес руку для второго удара, но тут дверь с грохотом распахнулась.
На пороге стояла Галина. Грудь её вздымалась от бега, глаза метали молнии.
— Пётр Иванович! Ты что творишь, ирод?! — завопила она, увидев молоток в руке соседа и женщину, скорчившуюся на кровати.
Пострадавшая инстинктивно попыталась спрятаться под одеяло, а Пётр лишь тяжело вздохнул и поднял ладонь, призывая к тишине.
— Галя, ты белены объелась? — хмуро бросил он. — Закрой дверь с той стороны и не мешай работать.
— Не мешай?! — возмущение соседки достигло пика. — Я бегу, слышу крики, думаю, ты тут бедную девку пытаешь, а он «не мешай»! Объяснись немедленно!
Пётр с стуком опустил молоток на тумбочку и развернулся к непрошеной гостье. Взгляд его был тяжелым, как могильная плита.
— Если перестанешь голосить, объясню. — Он скрестил руки на груди. — Я костоправ, Галина. Лечу спины, вправляю суставы. Дед мой лечил, отец лечил, теперь я. Эту женщину я спасаю, а не калечу. Усекла?
Галина осеклась, растерянно переводя взгляд с Петра на его инструменты.
— Но... крики? — уже тише и неуверенно спросила она. — Вся деревня судачила, что у тебя тут чертовщина творится. Вопли такие, что кровь стынет.
— А ты думала, кости править — это как комара прихлопнуть? — усмехнулся Пётр, и глаза его потеплели. — Больно это, зато потом люди, которых на телегах привозили, своими ногами уходят. И улыбаются. А не болтал я об этом, чтоб паломничества тут не было. Мне покой нужен, а не очередь под окнами. Теперь понятно?
Галине стало не по себе. Подозрения сменились жгучим стыдом.
— Прости, Петя... — пробормотала она, опустив голову. — Я ж не знала. Ты ж молчун, никогда ни словечка...
— Ладно, проехали, — махнул он рукой, возвращаясь к пациентке. — Раз уж вломилась, дай закончить. А потом, если хочешь, и тебе спину поправлю, ты ж вечно на поясницу жалуешься.
— Ой, может и рискну, — нервно хихикнула Галина. — Но давай сначала ей помоги.
— Вот и иди, на стол накрой, — скомандовал Пётр, не оборачиваясь. — Завтрак в печи, чай завари. А я тут скоро.
Галина послушно ретировалась. Вскоре по дому поплыл аромат свежего хлеба и травяного чая. Пётр работал методично, со знанием дела. Почувствовав уверенность его рук, женщина расслабилась, и дело пошло быстрее.
— Всё, закончили, — наконец произнес он, убирая инструменты. — Вставай потихоньку. Попробуй пройтись.
Она осторожно спустила ноги с кровати и выпрямилась. На лице отразилось искреннее изумление.
— Невероятно... — прошептала она. — Правда легче. Боль ушла. Как вы это делаете?
Пётр лишь усмехнулся в усы:
— Семейное ремесло. Главное — страх перебороть. Позвонки на место встали, вот и полегчало.
— Спасибо вам... Я даже не знаю, как благодарить.
— Никак не надо. Завтра ещё сеанс проведем, — отрезал он. — А теперь марш на кухню. Картошка стынет, тебе силы нужны.
Когда они вышли к столу, Галина уже всё подготовила. Пётр устало опустился на лавку, налил себе чаю и кивком пригласил женщин присоединиться. Через минуту дверь приоткрылась, и вошла гостья. Держалась она уже увереннее, хотя всё ещё берегла спину. Платье, выданное Петром, сидело на ней как влитое, хоть и было чуть великовато.
Галина, посмотрев на неё, вдруг замерла с чашкой в руке. Образ показался до боли знакомым — будто сама покойная хозяйка дома вернулась с того света.
— Господи, вылитая Марина... — невольно вырвалось у неё.
В глазах незнакомки вдруг вспыхнула искра узнавания, словно кто-то щелкнул выключателем в тёмной комнате. Она схватилась за виски.
— Марина... — эхом отозвалась она. — Точно. Я вспомнила. Меня зовут Марина.
Все за столом замерли.
— Как вспомнила? — осторожно спросил Пётр, медленно ставя кружку на стол.
— Вы имя произнесли, и меня будто током ударило. Озарение...
— Это добрый знак, — кивнул хозяин. — Значит, память возвращается. Но вот как ты в болоте оказалась — вопрос открытый.
Галина нахмурилась, глядя на тёзку покойной подруги с удвоенным интересом.
— Петя, тут без органов власти не обойтись, — решительно заявила она. — Девка явно городская, ухоженная. Не могла она просто так в нашу глушь свалиться. Надо участковому сказать.
Марина испуганно сжалась:
— Полuция? Зачем? Я же ничего не сделала...
— Не бойся, глупая, — мягко, но настойчиво осадила её Галина. — Так надо. Вдруг тебя ищут? Может, родные с ума сходят? Или кто обидел тебя? Сама же хочешь правду узнать.
Марина неуверенно кивнула, хотя страх в её глазах не исчез.
— Вот и славно, — подытожила соседка, вставая из-за стола. — Я сама к участковому сбегаю, всё обскажу. Пусть приходит, разбирается. Ему за это деньги платят.
Пётр лишь усмехнулся в усы, глядя вслед удаляющейся соседке.
— Бедовая баба, но сердце доброе, — пробормотал он, а затем вновь обратился к своей гостье:
— Не трясись ты так. Егор Палыч — мужик толковый, лишнего не ляпнет. А ты пока ешь, отдыхай. Здесь тебя и муха не обидит, слово даю.
Марина благодарно кивнула, ощущая тепло, исходящее от этого сурового человека и его дома. Ей хотелось верить, что кошмар позади, но ледяной комок предчувствия в груди не таял: правда, которую ей предстояло узнать, могла оказаться страшнее забвения.
Участковый появился ближе к вечеру. Егор, коренастый и крепкий, заполнил собой весь дверной проем. Его цепкий, профессиональный взгляд мгновенно просканировал комнату, отметив и скромный уют, и нетронутый ужин, и мертвенную бледность женщины. Коротко поприветствовав хозяев, он тяжело опустился на стул.
— Ну, выкладывайте, что за ЧП районного масштаба?
— Галина нашла её в лесу, в топях, — сухо доложил Пётр. — Память отшибло напрочь. Только имя сейчас всплыло — Марина. Вроде так.
Участковый кивнул и перевел взгляд на пострадавшую. Лицо его смягчилось, но в голосе остались стальные нотки дознавателя.
— Марина, значит. Постарайтесь вспомнить хоть что-то. Любая мелочь, даже самая пустяковая, может дать зацепку.
Женщина нервно комкала край подола, избегая смотреть ему в глаза.
— Всё как в тумане... — начала она сбивчиво. — Помню только вязкую грязь, пронизывающий холод... И ещё ощущение движения. Будто я иду, но ноги не мои, не слушаются...
Егор слушал молча, не перебивая, давая ей выговориться. Когда она замолчала, он вдруг спросил, словно выстрелил:
— Огородова — ваша фамилия?
Марина вскинула голову, глаза её расширились от шока. В мозгу словно щёлкнул переключатель.
— Да! — выдохнула она. — Огородова! Это я! Я вспомнила!
Участковый удовлетворенно хмыкнул, делая пометку в блокноте. Выдержав театральную паузу, он продолжил:
— Тогда вам будет небезынтересно узнать, что вчера гражданин Огородов Андрей подал заявление о пропаже супруги. Утверждает, что вы ушли из дома и не вернулись.
При звуках этого имени с Мариной произошла пугающая перемена: кровь отлила от лица, руки затряслись так, что она вцепилась в подлокотники кресла, чтобы не упасть. Пётр и Галина переглянулись.
— Марина, вам плохо? — насторожился Егор.
Она закрыла лицо ладонями, пытаясь отгородиться от нахлынувшего ужаса, но через миг опустила руки. Голос её дрожал, но в нём зазвучала неожиданная твердость:
— Это он... Андрей. Это он отвез меня на болото. Я... я сначала ничего не понимала. Мы ехали в машине, а я была словно пьяная, хотя не пила. Дурман какой-то... А потом, когда начала приходить в себя в лесу — удар. Страшный удар в спину. И темнота.
В комнате повисла звенящая тишина. Галина ахнула, зажав рот рукой. Пётр потемнел лицом, его пальцы выбивали нервную дробь по столешнице. Даже видавший виды участковый на секунду лишился дара речи.
— Вы уверены в том, что говорите? — наконец уточнил он. — Это серьезное обвинение.
— Абсолютно, — отрезала Марина. — Я не знаю зачем, но мой муж хотел меня убить. Оставить там навсегда.
Егор захлопнул блокнот и спрятал его в карман. Взгляд его стал жестким.
— Разберемся. Если это правда, он ответит по полной программе.
— Тут и разбираться нечего, — прорычал Пётр. — Зверь, который на такое способен, должен гнить за решеткой.
Участковый поднялся, проверяя кобуру.
— Я займусь этим прямо сейчас. А вы, — он строго посмотрел на хозяев, — глаз с неё не спускайте. Дверь на засов. Если этот «любящий муж» объявится — сразу мне сигнал.
Когда за Егором закрылась дверь, в доме воцарилось тревожное молчание. Всем было ясно: для Марины это не конец, а лишь начало тяжелого пути. Ей предстояло не просто вспомнить прошлое, но и сразиться с ним.
Ночь прошла беспокойно, а едва занялся рассвет, в дверь снова постучали. Стук был властным, требовательным. Пётр, привыкший вставать с первыми петухами, уже был на ногах и, прихватив кочергу, осторожно открыл засов. На пороге стоял Егор. Выглядел он измотанным, но довольным.
— Доброе утро, хозяева, — устало улыбнулся он. — Есть новости.
— Заходи, не томи, — посторонился Пётр.
На кухню высыпали встревоженные женщины. Марина замерла, сжав руки у груди.
— Ну? — поторопил Пётр, усаживаясь за стол. — Что накопал?
Егор снял фуражку, провел ладонью по лбу, стирая следы бессонной ночи.
— Взяли мы вашего Андрея, — выдохнул он, глядя прямо на Марину. — Сами удивитесь, как просто вышло. Он же, дурак, сам к нам пришел, заявление написал — алиби себе готовил. Думал, самый хитрый. Мы сопоставили факты, твои показания, время... Наряд к нему домой нагрянул, а он спит себе, как младенец. Не ожидал.
Марина оцепенела, слезы беззвучно покатились по щекам. Галина тут же кинулась к ней, обняла по-матерински:
— Ну всё, всё, девочка. Кончилось страшное. Теперь он тебя не достанет.
— И что теперь? — нахмурился Пётр.
— В изоляторе сидит, голубчик, — отрапортовал участковый. — Обвинение уже предъявили. Покушение на убийство — статья тяжелая. Доказательства собираем, но с показаниями Марины ему теперь не отвертеться. Срок светит реальный.
Марина кивнула, чувствуя, как с души падает огромный, неподъемный камень.
Егор выдержал могозначительную паузу, прежде чем выложить главный козырь.
— И ещё одно, Марина. Я поднял ваши данные и разыскал ваших родителей. Связался с ними, обрисовал ситуацию. Сначала, конечно, они не поверили, подумали — розыгрыш или ошибка. Но когда поняли, что их дочь чуть не погибла и находится здесь... В общем, они сорвались с места сразу же. К вечеру будут у нас.
— Родители... — прошептала Марина, и глаза её расширились от потрясения. — Они... они теперь всё знают?
— Знают, — твердо кивнул участковый. — И, поверьте, их радость от того, что вы живы, перекрывает любой шок от новостей про вашего мужа. Хотя, конечно, поступок Андрея их ошеломил.
Марина спрятала лицо в ладонях. Мысль о предстоящем разговоре, о боли, которую она причинила близким своим исчезновением, пугала её. Но сквозь страх пробивалось чувство глубокого облегчения.
— Спасибо вам, Егор, — тихо произнесла она, глядя на него снизу вверх. — Я даже не знаю, как выразить...
— Бросьте, — отмахнулся он, вставая и надевая фуражку. — Работа такая. Главное — держитесь, не раскисайте. Остальное — наши заботы. Если понадоблюсь — знаете, где искать. А меня ждет увлекательная бумажная волокита с гражданином Огородовым. Мороки с ним будет вагон.
Пётр проводил полицейского до ворот и вернулся в дом, где уже царило совсем иное настроение. Галина хлопотала вокруг Марины, стараясь отвлечь её от мрачных мыслей:
— Ну вот, скоро мама с папой приедут, поддержат. А мы тоже рядом, в обиду не дадим. Всё наладится, девочка.
Марина обвела взглядом своих спасителей. Слёзы снова навернулись на глаза, но теперь на губах играла робкая улыбка.
— Спасибо вам... Вы мне как родные стали.
Ближе к сумеркам тишину деревенской улицы нарушил шум мотора. Марина стрелой метнулась к окну, сердце колотилось где-то в горле. Из остановившейся машины вышли двое — мужчина и женщина средних лет. Марина выбежала на крыльцо и рухнула в материнские объятия.
— Живая... Господи, живая... Девочка моя...
Отец подошел чуть позже, стараясь сохранять мужскую сдержанность, но лицо его выдавало бурю эмоций. Он молча, крепко прижал дочь к груди, и голос его дрогнул:
— Мы думали... Мы уже думали, что потеряли тебя навсегда.
Марина лишь всхлипывала, чувствуя, как родительское тепло топит ледяную корку страха, сковавшую её душу.
— Проходите, чего на ветру стоять, — прервал сцену басистый голос Петра. — В дом давайте, холодно.
В избе уже пахло ужином. Галина метала на стол свежеиспеченные пироги, ещё дышащие жаром печи. Пётр разливал чай. Когда все расселись, мать Марины, немного успокоившись, снова дала волю чувствам.
— Когда нам сказали, что это Андрей... что он пытался тебя убить... — её голос сорвался на шепот. — У меня сердце чуть не остановилось. Как же так? Мы ведь ему как сыну доверяли! Думали, любит он тебя, бережет... А он... зверем оказался.
Отец обнял супругу за плечи, успокаивая:
— Главное, что дочь с нами. А этот гад свое получит, тюрьма по нему плачет.
— Точно так, — подтвердил Пётр. — Андрей уже за решеткой, участковый дело знает... Теперь о Марине думать надо, ей восстановиться нужно.
Мать, утирая слезы платком, посмотрела на хозяев дома с безграничной благодарностью:
— Спасибо вам, люди добрые. Мы хоть и приемные родители. Вы нашу дочь с того света вытащили. Век молиться за вас будем.
Пётр, уже поднявший кружку к губам, замер. Слова «приёмные родители» будто стукнули его по затылку. Он медленно опустил руку, не сводя взгляда с женщины.
— Приёмные?.. — переспросил он негромко. — А… как так вышло?
Мать Марины вздохнула, словно снова возвращаясь туда, на много лет назад.
— Давно это было, — начала она, теребя край платка. — Мы с мужем своих детей не могли иметь. Оббегали все больницы, всех врачей… А потом решились. Поехали в областной дом ребёнка. Нам сразу сказали: есть девочка. История тяжёлая…
— Нам объяснили, — продолжала женщина, — что мать умерла при родах. Привезли её одну, без мужа, без родни. А в документах… — она замялась. — В документах отца не было. Пусто. Как будто и не существовал.
В избе стало так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в печи.
— А дата? — вдруг спросил Пётр.
Голос его был ровным, но пальцы, лежавшие на столе, едва заметно дрожали.
— Какая дата рождения? — уточнил он, глядя прямо на женщину.
— Пятнадцатое ноября, — наконец сказала она. — Год…
Кружка в руке Петра тихо стукнулась о стол.
Он медленно откинулся на спинку лавки, будто из него разом выпустили воздух. Лицо его побледнело, а взгляд ушёл куда-то мимо всех — в прошлое, от которого он так долго бежал.
— Пятнадцатое… — глухо повторил он. — Ноября…
Галина почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Петя… — осторожно позвала она. — Ты чего?
Он не сразу ответил. Поднялся, прошёлся по избе, остановился у стены, где висела старая фотография в простой деревянной рамке. Снял её, долго смотрел, затем медленно повернулся к столу.
— Моя Марина, — сказал он хрипло. — Моя жена… рожала в этот день.
За столом повисло тяжёлое молчание. Даже чай в кружках будто остыл.
— А где это было? — спросил он уже спокойнее. — В каком городе?
— В Зареченске, — ответила она. — Маленький городок. Тогда он ещё районным центром считался.
— Зареченск… — повторил он. — там моя Марина и умерла...
— Подожди, Петя… — первой опомнилась Галина, прищурившись.
Пётр медленно кивнул, будто цепляясь за эту мысль.
— Потому я и молчал всё это время, — глухо сказал он. — Когда вы только зашли… — он бросил взгляд на Марину, — у меня сразу кольнуло. Лицо… взгляд… походка. Вылитая она. Но я гнал от себя эти мысли. Сказал себе: старый стал, мерещится.
В ту ночь в доме не спал никто.
Люди разошлись по комнатам, погасили свет, легли, но сон не шёл. Мысли кружили, путались, возвращались по кругу, и каждый из присутствующих понимал одно и то же — просто ещё не решался произнести это вслух, даже самому себе.
Пётр лежал, глядя в потолок, и перед глазами снова и снова вставало лицо Марины. Не нынешней — а той, другой. Его Марины. Те же глаза. Тот же наклон головы. Даже привычка чуть морщить лоб, когда задумывается. Он гнал от себя эти мысли долгие годы, научился жить с пустотой, но сейчас она треснула — не болью, а чем-то новым, пугающим и одновременно светлым.
Марина тоже не спала...
Она лежала, уставившись в темноту, и ловила себя на странном ощущении: будто оказалась там, где должна была быть всегда, но пришла слишком поздно. Дом был чужим — и в то же время удивительно знакомым. Даже скрип половиц не раздражал, а успокаивал, как звук, слышанный когда-то очень давно.
Приёмные родители ворочались в соседней комнате. Они многое понимали, но не чувствовали ревности или страха. Только странную благодарность судьбе — за то, что их дочь жива, и за то, что правда, какой бы она ни была, наконец выходит на свет.
Утром собирались неловко, будто боялись сказать лишнее слово. Чай пили молча. Галина хлопотала как у себя дома, пряча глаза и делая вид, что занята исключительно хозяйством.
Решение приняли просто. Без клятв и громких фраз. Договорились: сделать тест ДНК. В городе. Через неделю...
Когда машина тронулась, Марина долго смотрела в окно, пока дом не скрылся за поворотом. На душе было странно спокойно. Будто что-то важное уже произошло, даже если впереди ещё оставались вопросы.
А Пётр остался стоять у калитки.
В тот вечер он сидел за столом один. Чай давно остыл, а за окном медленно опускались сумерки. Он не строил планов, не загадывал наперёд. Просто сидел и впервые за много лет чувствовал — внутри больше не пусто.
Он знал: каким бы ни оказался результат, жизнь уже изменилась. В ней снова появилась надежда и смысл...