Правила городского общежития давно прописали тихий договор: человек говорит, вещи молчат.
Монолог — это норма. Диалог же начинается там, где заканчивается здравый смысл, и вещи вдруг обретают голос, характер и запас терпения куда меньший, чем наш собственный.
Елена Васильевна, женщина за пятьдесят с лицом усталой классической учительницы, всегда вела беседы с домашней утварью. Это было её маленьким правилом, ритуалом одинокого существования в трёхкомнатной хрущёвке.
Она подбадривала стиральную машину, ругала медленный чайник, пеняла пустому холодильнику. Аппаратура молчала, и это устраивало все стороны.
Перелом случился в прошлую пятницу. Елена Васильевна, как обычно, бросила в стиральную машину цветное бельё и, похлопав по белоснежному боку, произнесла:
— Поработай, голубушка.
И тут из глубины барабана, сквозь шум набирающейся воды, донёсся звонкий, чуть металлический голосок:
— Опять эти ваши апельсиновые носочки? Сойдёт и за одно полоскание, экономьте воду!
Елена Васильевна застыла с прищепкой в руке. Разум предлагал списать всё на сквозняк или соседское радио. Но вечером история повторилась.
Электрический чайник, в котором она кипятила воду для чая, вдруг весело прошипел:
— Киплю-киплю! Отойди, обожжёшься. И сахару меньше клади, у тебя же диабет в перспективе.
На следующее утро холодильник «Бирюса», верный молчаливый друг тридцати лет, с грустным гулом произнёс:
— Молоко скисло. Йогурт просрочен. Морковка завяла. Хозяйка, давай за покупками. Мне стыдно перед микроволновкой.
Елена Васильевна впала в ступор. Её мир, строго разделённый на говорящих людей и немые вещи, рухнул. Она пыталась вести себя как ни в чём не бывало, но бытовая техника явно сговорилась.
Пылесос начал напевать под нос «Утомлённое солнце», комментируя качество ковра. Телевизор ворчал на политиков в вечерних новостях, давая свои прогнозы. Даже входная дверь, старая деревянная, скрипела фразой: «Опять одна пришла. Молодость потратила на кого?»
Кульминацией стал разговор с тостером.
— Подрумянься только с одной стороны, — попросила Елена Васильевна, опуская ломтик хлеба.
— А ты меня когда последний раз чистила от крошек? — огрызнулся тостер. — Я тут задыхаюсь. Нет уж, сегодня будешь есть бледный хлеб. В назидание.
Елена Васильевна села на кухонный стул. Одиночество её было полностью уничтожено. Квартира наполнилась голосами, советами, упрёками и сплетнями. Холодильник флиртовал с микроволновкой. Стиральная машина с презрением отзывалась о соседском «Индезите». Чайник философствовал о бренности бытия.
Она поняла простую вещь. Говорить с вещами — нормально. Это признак одинокого, но живого воображения. А вот когда вещи начинают говорить с тобой — это уже диагноз. Или новая реальность.
Она выбрала второе.
Теперь у Елены Васильевны кипит домашняя жизнь. Она спорит с холодильником о необходимости покупки сыра, танцует с пылесосом под старый патефон и слушает вечерние новости с критическими комментариями телевизора. Иногда, глядя на шумную, говорящую квартиру, она вздыхает:
— Тишины бы хоть немного…
— Тишина вредна для психики, — тут же парирует радиобудильник. — Включаю тебе марш «Прощание славянки». Бодрит!
И жизнь вроде бы шла своим чередом. Только соседи снизу иногда стучали по батарее, когда в три часа ночи холодильник начинал рассказывать громко анекдоты микроволновке.
Но, когда холодильник в десятый раз начал ворчать про просроченный кефир, а чайник засвистел тревогу из-за очередной ложки сахара, в ней что-то тихо и окончательно взорвалось.
Она встала, взяла молоток из ящика с инструментами и прошлась по квартире с неспешной, методичной жестокостью. С облегчением. Она выбила динамик у телевизора, сорвала провод у болтливого чайника, одним точным ударом расколола панель холодильника. Металл треснул, пластик разлетелся осколками, провода повисли как кишки.
Наступила великая, звенящая, победная тишина. В которой можно было наконец услышать собственное дыхание.
На следующий день Елена Васильевна купила простой эмалированный чайник, механический будильник и маленький холодильник. Она вернулась в мир вещей, которые просто делают своё дело. Мир, где человек говорит, а вещи молчат.
… И в этой звенящей тишине её вдруг пронзила леденящая мысль: а что, если все эти голоса звучали не в кухне, а в её собственной голове, и теперь, выключенные, они просто затаились, выжидая?
© Ольга Sеребр_ова